Тело в дело. Сборник романов (ЛП)

Расцвет кхмерского царства приходится на XII век – эпоху строительст­ва Ангкор-Вата. Затем оно начинает понемногу загибаться; основными врагами Таиланда становятся бирманцы. В 1351 году король Раматибоди I основывает город Аюттхая. В 1402 году его сын Раматибоди II завоевы­вает пришедшую в упадок ангкорскую империю. Тридцать шесть прави­телей Аюттхаи один за другим ознаменовывают свое царствование воз­ведением буддийских храмов и дворцов. По описаниям французских и португальских путешественников, в XVI–XVII веках это был самый ве­ликолепный город Азии. Войны с бирманцами между тем продолжа­лись; в 1767 году после пятнадцатимесячной осады Аюттхая пала. Бир­манцы разграбили город, переплавили золотые статуи и оставили после себя одни руины.

Теперь тут царил покой, и легкий ветерок гнал пыль между храмами. От короля Раматибоди мало что осталось, разве только несколько стро­чек в «Мишлене». А вот Будда по-прежнему присутствовал и смысла сво­его не утратил. Бирманцы вывезли тайских мастеров и заставили их строить такие же храмы в сотне километров отсюда. Стремление гос­подствовать существует реально и проявляется в виде истории; само по себе оно непроизводительно. Улыбка Будды витала над руинами. Было три часа дня. Если верить «Мишлену», полному осмотру храмов следова­ло уделить три дня, беглому – один. Мы располагали тремя часами; на­стало время доставать видеокамеры. Я представил себе Шатобриана в Колизее с портативной камерой «Panasonic» в руках: стоит и курит, при­чем, наверное, «Бенсон», а не легкие «Голуаз». Столкнись он с такой ра­дикальной религией, как эта, его взгляды, полагаю, претерпели бы неко­торые изменения; может, он меньше бы восхищался Наполеоном. Ему бы наверняка удался «Гений буддизма».

Жозетт и Рене немного скучали во время экскурсии и, по-моему, топ­тались все время на одном месте. Бабетт и Леа тоже. Зато экологи и на­туропаты, что называется, нашли себя; им представился случай продемонстрировать весь свой впечатляющий арсенал оборудования для фо­тографии. Валери задумчиво бродила по аллеям, где между каменными плитами росла трава. Вот она, культура, думал я; от нее тоскливо и хоро­шо; каждого она отсылает в его собственное небытие. Интересно, как им это удавалось? Как удавалось скульпторам времен Аюттхаи придавать статуям Будды выражение такого лучезарного всепонимания?

После падения Аюттхаи тайское королевство зажило спокойно. Столи­цей сделался Бангкок, к власти пришла династия Рам. В течение двух столетий (и, собственно говоря, до наших дней) государство не вело се­рьезных войн, не страдало от гражданских смут и религиозных противо­стояний; ему удалось избежать колонизации. Оно не знало ни голода, ни крупных эпидемий. В условиях, когда земля плодородна и урожаи обиль­ны, когда не свирепствуют болезни, а в сознании господствуют законы мирной религии, люди размножаются вволю и живут в большинстве своем счастливо. Теперь все изменилось, Таиланд вступил в свободный мир, т. е. в рыночную экономику; пять лет назад случился острейший кризис, в результате которого деньги обесценились вдвое и даже самые процветающие предприятия оказались на грани банкротства. Это было первое драматическое событие в истории страны за два с лишним века.

Один за другим в гробовом молчании мы вернулись к автобусу. Тро­нулись в путь на закате. Из Бангкока нам предстояло ночным поездом выехать в Сураттхани.

9

Сураттхани – 816000 жителей – представлен во всех путеводителях как место, напрочь лишенное достопримечательностей. Через него проле­гают все маршруты, поскольку здесь пересаживаются на паром к остро­ву Самуй, – вот и все, что можно сказать. Между тем здесь живут люди, и город, как отмечает «Мишлен», издавна считается важным центром металлургической промышленности, а с недавних пор тут развивается еще и машиностроение.

Что бы мы делали без машиностроения? Где-то далеко-далеко добы­вают железную руду, доставляют ее сюда на грузовых судах. Производст­во станков по большей части контролируется японскими фирмами. Сборка осуществляется в таких городах, как Сураттхани, по лицензиям NEC, «Дженерал Моторс», «Фухимори»; в результате получаются автобу­сы, железнодорожные вагоны, паромы. Они используются в том числе и для перевозки западных туристов и туристочек, вроде Бабетт и Леа.

Я вполне мог с ними заговорить – мы путешествовали в одной груп­пе; но на роль потенциального любовника я не претендовал, и это рез­ко сужало круг тем для беседы; с другой стороны, коль скоро мы купили одинаковые путевки, контакт в принципе не исключался. Бабетт и Леа, как выяснилось, работали в агентстве по связям с общественностью: ор­ганизовывали мероприятия. Мероприятия? Ну да. С группами актеров в учреждениях, которые желают заниматься меценатством. То-то небось денежки гребут, подумал я. И да и нет. Сейчас инвестиции сократились: все нацелены на «права человека». Но в общем ничего. Я поинтересовал­ся их зарплатой. Хорошая. Могла бы быть и лучше, но все же хорошая. Примерно двадцать окладов рабочего на металлургическом заводе в Су­раттхани. Экономика – загадочная штука.

По прибытии в отель наша группа, полагаю, рассеялась; сам я не стал за­втракать со всеми; коллектив мне порядком надоел. Я задвинул шторы и лег. Как ни странно, я сразу заснул, и приснилась мне молодая арабка, танцевавшая в вагоне метро. На Айшу она не была похожа, так, во вся­ком случае, мне казалось. Она держалась за стойку, как стриптизерша, и постепенно оголяла грудь, прикрытую узкой полоской материи. Нако­нец, улыбнувшись, она обнажила ее полностью: потрясающая грудь, смуглая, крепкая, налитая. Облизнув пальчики, она погладила себе со­ски. Затем протянула руку к моим брюкам, расстегнула ширинку, извлек­ла наружу мое хозяйство и давай теребить. Вокруг стояли люди, на стан­циях одни входили, другие выходили. Она опустилась на четвереньки и задрала мини-юбку– трусов под ней не оказалось. Ее густые черные джунгли манили меня, и я внедрился. Народ)’ в вагоне было много, но никто не обращал на нас внимания. Ничего подобного, конечно, не мог­ло случиться в действительности. Это был сон, смешной сон изголодав­шегося немолодого мужчины.

Проснувшись часов в пять, я увидел на простыне пятна спермы. Пол­люция… н-да, трогательно. Кроме того, к своему живейшему удивлению, я обнаружил, что мое копье по-прежнему торчит; должно быть, дело в климате. На тумбочке брюхом вверх лежал таракан. Отбегался, как ска­зал бы отец. Сам он умер в конце 2000-го и правильно сделал. Его жизнь, таким образом, целиком вписалась в XX век, частицей которого он и был; частицей знаменательной – вот в чем ужас. Я же этот рубеж пере­жил и оказался ни то ни се. Мне шел пятый десяток, вернее, самое его начало; мне, собственно, было сорок; это примерно середина пути. В оп­ределенном смысле смерть отца развязала мне руки; своего последнего слова я еще не сказал.

Наша гостиница стояла на восточном побережье острова Самуй и заме­чательно соответствовала идеалу тропического рая, каким его представ­ляют турагентства в рекламных проспектах. Со всех сторон нас окружа­ли холмы, поросшие лесом. Утопающие в зелени коттеджи амфитеатром спускались к огромному овальному бассейну, на концах которого распо­лагались джакузи. Вплавь можно было добраться до бара на островке в центре бассейна. Еще несколькими метрами ниже начинался белый пес­чаный пляж, а дальше – море. Я настороженно огляделся; издали узнал Лионеля, барахтавшегося в волнах, словно раненый дельфин; затем раз­вернулся и по мостику, перекинутому через бассейн, прошествовал в бар. С наигранной непринужденностью я изучил список предлагаемых кок­тейлей: как раз наступило время продажи со скидками.

Я выбрал «Сингапурский слинг», и в эту минуту появилась Бабетт. «Н-да…» – сказал я. На ней был раздельный купальник, состоящий из об­легающих шорт и широкой полоски бюстгальтера – все в сине-голубых тонах. Ткань исключительно тонкая; такой купальник особенно выиг­рышно смотрится мокрым. «Вы не купаетесь?» – спросила она. «М-м…» – ответил я.