Анафем

Заработали репродукторы. Иерархиня попросила, чтобы «называемые лица» подходили к грузовику, где солдаты вскрывали коробки с заранее упакованными армейскими рюкзаками. Иерархиня, вероятно, впервые говорила в микрофон, но довольно быстро освоилась и начала перечислять фраа и суур. Те, чьи имена называли, неуверенно поднимались с мест и по проходам между столами шли к машине. На какое-то время все разговоры смолкли, затем возобновились в другом, более взволнованном тоне. Посыпались восклицания и догадки.

— Ясно, — сказал я. — Значит, ты сидишь на лукубе с самыми упрямыми, самыми решительно настроенными руководителями ячеек…

— Совершенно замечательными людьми, кстати! — вставила Ала.

— Охотно верю, — сказал я. — Но все они хотят глубже вникнуть в суть, и тут вы узнаёте про бедную девушку с Антаркта, которая пожертвовала жизнью…

— И про то, что сделал для неё Ороло, — напомнила Ала. И тут она умолкла, потому что горе застигло её врасплох. Мы смотрели или притворялись, будто смотрим, как инаки возвращаются на свои места. У каждого был на плече рюкзак, на шее — шнурок с биркой.

— Так или иначе, — севшим голосом продолжила Ала и сделала паузу, чтобы откашляться, — я думала, мы будем говорить до рассвета и всё равно не придём к согласию. Ничего подобного. Нам даже не пришлось ничего обсуждать. Все разом поняли, что надо вступить в контакт с фракцией, отправившей на Арб молодую женщину. И даже если мирская власть будет против, после нашего ухода в Рассредоточение…

— Она не сможет нам помешать?

— Вот именно.

— Лио вроде бы что-то говорил про лазерные маяки больших телескопов?

— Да. Это обсуждалось. И даже, насколько я понимаю, делалось.

— Чья была идея?

Она не ответила.

— Пойми меня правильно. Идея гениальная!

— Её придумал Ороло.

— Но ты не могла с ним говорить!..

— Ороло её осуществил, — нехотя проговорила Ала, пристально следя за выражением моего лица. — В Эдхаре. Год назад. Один из коллег Самманна нашёл подтверждение в МиМ.

— Подтверждение?

— Ороло запрограммировал лазер так, чтобы луч нарисовал в небе аналемму.

Месяц назад я принялся бы с пеной у рта доказывать, что такого не может быть, теперь только вздохнул.

— Значит, Лодогир на пленарии попал в яблочко. Угадал практически всё.

— Или так, — сказала Ала, — или он изменил прошлое.

Я не рассмеялся.

Ала продолжила:

— Тебе следует знать, что Лодогир входит в ту группу, о которой я говорила.

— Фраа Эразмас из Эдхара, — объявил голос.

— Ладно, — сказал я. — Пойду узнаю, в какую ячейку ты меня записала.

Ала мотнула головой.

— Нет. Ты ничего не узнаешь, пока не придёт время.

— Как же мы отыщем свою ячейку, если не будем знать, кто в ней?

— Если это произойдёт — если будет отдан приказ, — бирка включится и покажет тебе, куда идти. Те, кого ты там увидишь, и будут твоей ячейкой.

Я пожал плечами.

— Звучит вполне разумно.

Внезапно Ала помрачнела — я не мог понять отчего. Она подалась вперёд и схватила меня за руку.

— Посмотри на меня, — сказала она. — Посмотри на меня!

Я посмотрел. В глазах у неё стояли слёзы. Такой Алы я ещё не видел. Наверное, похожее лицо было у меня, когда я в открытую дверь воздухолёта увидел Ороло перед воротами Орифены. Ала хотела передать мне что-то, чего не имела сил или права вложить в слова.

— Когда ты вернёшься за стол, меня здесь уже не будет. Если мы не увидимся до того, как всё произойдёт, — по её голосу я понял, что так и будет, — знай, что я приняла ужасное решение.

— Мы все их принимали, Ала! Знала бы ты про мои последние несколькоужасных решений!

Ала замотала головой, требуя, чтобы я её понял.

— Нельзя ли всё как-нибудь исправить? Отыграть назад?

— Нет! Я хочу сказать, что приняла ужасное решение в том же смысле, в каком Ороло принял ужасное решение перед воротами Орифены.

Только минуту спустя до меня дошло.

— Ужасное, — сказал я, — но правильное.

И тут слёзы хлынули так, что ей пришлось закрыть глаза и отвернуться. Она выпустила мою руку и засеменила прочь, сгорбившись, как будто ей только что всадили в спину кинжал. Она казалась самой маленькой на конвоксе. Все инстинкты гнали меня бежать за ней, обнять её худенькие плечи. Но я знал, что в таком случае она сломает о мою голову стул.

Я подошёл к грузотону, взял рюкзак и бирку: прямоугольную, похожую на выключенную фотомнемоническую табулу.

Затем я вернулся на рабочее место и в следующие два часа вычислял тензор инерции корабля Геометров.

Я проспал почти всю вторую половину дня и проснулся совсем разбитый. Организм только-только начал приспосабливаться к смене часовых поясов, а я снова сбил его с толку, проработав ночь напролёт.

Во владение Аврахона я пришёл заранее. Для сегодняшнего обеда предстояло почистить и нарубить кучу овощей. Я устроился с ножом и доской на открытой веранде, отчасти чтобы полюбоваться предзакатным светом, отчасти в надежде перехватить фраа Джада на пути в мессалон. Владение Аврахона куда меньше многих знакомых мне матических построек смахивало на крепость. Глядя на большой каменный дом с балконами, эркерами и мезонинами, я всякий раз жалел, что прихожу сюда только в гости. Вот бы здорово каждый день работать в таком уютном и живописном месте! Как будто архитектор задался целью разжигать в инаках зависть, чтобы они всеми правдами и неправдами старались сюда проникнуть. Мне страшно повезло, что в силу исключительных обстоятельств я мог хотя бы посидеть на здешней веранде за чисткой овощей. Из разговора с Алой я понял, что надо пользоваться возможностью, пока не поздно. По дорожкам сновали инаки — одни оживлённо переговаривались, другие понуро брели, ссутулившись от усталости. На лужайках, завернувшись в стлы и подложив под голову сферы, спали фраа и сууры. Столько инаков, в таких непохожих облачениях! Я вновь задумался о многообразии матического мира, о котором ничего не знал, пока не попал сюда. Слова Алы о Втором пробуждении предстали мне в новом свете. Мысль о том, чтобы сорвать ворота с петель, сулила захватывающие перемены. Но неужто с этим кончится всё, что инаки создавали три тысячи семьсот лет? Неужто следующие поколения будут смотреть на пустые соборы и дивиться: какими безумцами надо быть, чтобы бросить всё это по доброй воле?

Я гадал, кто ещё окажется в моей ячейке и что поручат нам организаторы Рассредоточения. Напрашивалась мысль, что я буду в том же лабораториуме заниматься тем же, чем сейчас. Жить в каком-нибудь городе, в казино, корпеть над схемами икосаэдра, есть мирскую пищу, которую приносит одетая в форму неграмотная прислуга. В моей группе были два очень способных теора, один из Барито, другой — из концента на Море морей. Остальные вгоняли меня в тоску, я отнюдь не радовался перспективе оказаться с ними в дороге.

Иногда я замечал кого-нибудь из инаков Звонкой долины, и сердце сразу начинало биться быстрее: вот бы попасть в одну ячейку с ними! Пустая фантазия, конечно, — зачем им такая обуза? — но помечтать было приятно. Неизвестно, что поручат такой ячейке. Скорее всего что-нибудь невероятно опасное. По-хорошему надо было радоваться, что меня туда не назначат.

Или — в сходном, хоть и другом ключе — какой будет ячейка фраа Джада, какие задачи она станет решать? Задним числом я понимал, что мне выпала редкая привилегия — провести несколько дней в обществе тысячелетника. Насколько я знал, Джад был единственными милленарием на конвоксе.

Здорово было бы оказаться в одной ячейке с кем-нибудь из моей старой эдхарской команды, но рассчитывать на такое не приходилось. Алу явно что-то мучило в том, как она распределила нас по ячейкам, и хотя я не понимал, из-за чего она так переживает, ясно было одно: на счастливое путешествие в кругу близких друзей рассчитывать не стоит. Уважение — почти священный трепет, — с которым другие члены конвокса взирали на эдхарианцев, заставляло предположить, что нас не запихнут в одну ячейку, а скорее распределят по возможно большему их числу. Мы будем вожаками, одинокими, как Ала.