Уст твоих бурный ветер

Один из пришедших без долгих разговоров подходит ко мне и с размаху бьет кулаком в зубы. Я немного уклоняюсь и подталкиваю его руку. Воспитатель летит кувырком, а за саблю хватается теперь уже полусотник. Впрочем, в его взгляде читается заметное удивление. Еще бы - неизвестный мужик, умеющий драться по-тролличьи…

И тут я осознаю, что расспросов избежать не удастся. Очень подробных расспросов и очень неприятных - поскольку объяснить ничего толком я не смогу. Я и сам не знаю, откуда умею сражаться, знаю лишь, что амнезия начинает серьезно меня раздражать.

Ограда от меня саженях в двадцати. Я резко срываюсь с места и мчусь к ближайшей лестнице на галерею. Лишь шагов через двадцать полусотник - или кто еще, я уже не вижу - соображает, что неплохо бы поднять тревогу. За спиной громко и неразборчиво кричат, часовой у лестницы оборачивается в мою сторону, изготавливая угрожающего вида бердыш. Это уже не крестьянин - гридень в кольчуге, и со своим оружием обращаться он явно умеет. Толку, правда, немного: попытавшись ударить меня тупым концом древка, он шлепается на спину не хуже десятника. Впрочем, падает он не как мешок с зерном, а умеючи, с перекатом, и тут же снова подхватывается на ноги. Но я уже на середине лестницы. Пару секунд спустя я стою на галерее. Такой прыти от меня не ожидает не только часовой внизу: верхний караульный, разинув рот, в упор пялится на меня, явно не понимая, кто я такой и что ему делать. Я избавляю его от раздумий, удачно попав кулаком по уху. Присев, парень сосредотачивается на боли и не даже не замечает, как я мимоходом выдергиваю у него из ножен длинный кинжал. Поскольку в лесах кинжал мне нужнее, чем ему, а заботится об оружии недотепа не больше, чем мой - теперь уже бывший - командир, угрызений совести я не испытываю.

Пространство возле стены вычищено, но уже шагах в двадцати начинается густой подлесок. Земля в ту сторону заметно уходит под уклон, ветерок ощутимо тянет болотом. Вот и славно - меньше найдется охотников валяться в грязи. Я спрыгиваю с двухсаженной высоты, качусь кубарем, ощущая спиной все скрытые в почве корни, и зайцем сигаю в заросли, пока кто-нибудь поумнее не догадался проверить пристрелку своего лука.

Вот и все. Позади запоздало трубит рог. Прислонившись к дереву, я пытаюсь отдышаться, попутно недоумевая, какого лешего меня дернуло бежать. Чувство, тянувшее меня на юг, исчезло, хотя и не до конца. Оно осталось где-то в глубине, мягко напоминая о своем существовании, но не понукая.

Что-то, что я не предотвратил, уже случилось. Теперь моя цель сама движется ко мне.

Тилос берег коней, понимая, что заменить их негде. Степь словно вымерла: ни одного каравана навстречу, ни одной отары у горизонта. Только редкие водопои в дне пути друг от друга хранили следы какой-то жизни: отпечатки копыт, высохший навоз, обрывки тряпок. Солнце палило сквозь мутную пелену в небе, ветер с юга нес мелкую песчаную пыль. Она покрывала все вокруг - редкие пальмы, постепенно сменяющиеся дубами и ферестами, траву, даже поверхность воды, забивалась в рот и в нос, усиливая ощущение жажды.

Однажды налетели ахмузы. Человек восемь или десять разбойников, судя по головным платкам, бериуты, вылетели из-за ближайшего холма, размахивая саблями и улюлюкая. Тилос знаком приказал Элизе остановиться и, не говоря ни слова, пристроил своего коня рядом. Он не шевелился до того, как в их сторону полетели арканы. Только тогда, молниеносным движением разрубив веревки прямо в воздухе, он слегка привстал на крупе коня.

– Эй, Тасай, ты что, не узнал меня? - насмешливо крикнул он на общем. - Или ты забыл, что я сказал тебе в прошлый раз?

Предводитель ахмузов резко натянул поводья, вздыбив коня, и пристально всмотрелся в путников. Потом, плюнув на землю, вбросил саблю в ножны и медленно подъехал поближе. Озадаченные таким поведением, его компаньоны сгрудились у него за спиной.

– Сумар приволок тебя на мой путь! - зло сказал предводитель. - Зачем ты испортил два хороших аркана? Ты знаешь, сколько сейчас стоит такая веревка из конского волоса? Тарсаки совсем обнаглели, дерут три шкуры!…

– С тебя, что ли? - все так же насмешливо поинтересовался Тилос. - Да ты хоть раз в жизни что-то честно купил? Продавал - да, а вот насчет покупок сильно сомневаюсь.

– Зачем ты меня позоришь перед моими людьми, э! - огорчился Тасай. - Чтобы я что-то продавал? Я не из тех жирных торговцев, что возят свои товары, нанимая для охраны других.

– А рабы? - усмешка внезапно ушла из голоса Тилоса. Теперь в нем звучали нехорошие нотки. Ахмуз невольно осадил коня. - Я предупреждал тебя: грабь сколько хочешь, это не мое дело, но если продашь еще хоть одного человека - пеняй на себя. Забыл? А ну стой на месте и отвечай! Ты знаешь, что не сбежишь!

– Я не продал ни одного человека, клянусь гневом Тинурила! - быстро проговорил ахмуз. - Я всегда помню твои слова! Честно…

– Ладно, - Тилос как-то обмяк. - Верю. Но нас ты хотел захватить в рабство.

– Нет, ох, нет! - замахал руками разбойник. - Я только проверил бы ваши переметные сумы. Лишний груз мешает думать о жизни, а потому я бы забрал его, но не весь. Я даже оставил бы вам достаточно денег, чтобы покупать корм коням и воду! Клянусь тебе, Пасах…

– Исчезни с глаз моих! - приказал Тилос. - У меня нет на тебя времени. И еще раз говорю: сегодня я не в настроении убивать. Но в другой день - берегись!

– Да, Пасах! - поспешно закивал ахмуз. - Я всегда помню твои слова!

Он развернул коня, и разбойники исчезли так же внезапно, как и появились.

– Пасах? - Элиза с удивлением посмотрела на Тилоса. - Почему он называет тебя Пасахом? И почему он так испугался? Вы знакомы?

– Как только меня ни называют и с кем только я ни знаком… - пробурчал Тилос, трогаясь с места. - Однажды он наскочил на караван примерно с тридцатью своими людьми. К его несчастью, там оказался я. Пришлось уложить половину, прежде чем он начал меня уважать и решил, что пора поискать счастья в другом месте. Потом он еще пару раз натыкался на меня. Однако плохо идут дела у парня…

Элиза тихонько хихикнула.

– И хорошо! - убежденно заявила она. - Всех ахмузов надо на кол пересажать!

– Надо-то надо, да вот только мало их стало. Значит, поживиться нечем. Плохой признак.

Тилос опять замолчал, и до вечера больше не откликался.

До границ Тапара они добрались через два дня после пожара в столице. По мере приближения к родным местам сердце девушки екало все чаще. Через три недели пути дубы и осины совсем вытеснили пальмы, стали попадаться вязы и даже кое-где березы. Деревья все еще росли небольшими группами среди пестрого разнотравья, цветущему по весеннему времени, но рощицы увеличивались в размерах, грозя со временем слиться в один сплошной лес. Вскоре путешественники наткнулись на первую землепашскую деревушку, скрывающуюся в укромной ложбине, заслоненной от дороги густым колючим кустарником. Элиза не заметила бы ее, если бы не Тилос.

Ближе к вечеру остановились на захиревшем постоялом дворе на окраине небольшого, огородов на двадцать, села. Хмурый хозяин после долгой возни на кухне сам вынес какую-то неопределенного цвета похлебку и несколько лепешек. В ответ на недоуменный взгляд Тилоса он только развел руками.

– Нет больше, - хрипло сказал он, почесываясь. - Сами пояса подтягиваем. Неурожай, будь он неладен. Дичь вот поблизости всю выбили, частью распугали. Караванов, опять же, с зимы почти нет - разбойнички пошаливают, и свои, и чужие. Вишь, работники все разбежались, хоть закрывайся. Сами-то откуль едете? Вроде на лицо наши, а одеты по-южному…

– С юга мы, папаша, - Тилос пододвинул Элизе миску с похлебкой. - Кушай, доча. Купец я, да только прогорел. Частью злые люди пограбили, частью проторговался, частью стража в Граше раздела. Не чаял уж с дочуркой до дома добраться, да Пророк миловал. Слава Солнышку, отцу родному, теперь, почитай, уже дома…

– А хорошие коняки-то, тарсачьи, - поскреб в затылке хозяин. - Таких золотых за три каждого продать можно. Ну ладно, комнаты ваши наверху, любую выбирайте. Спускайтесь тут к вечеру в залу-то, народ подтянется, поболтаете. Новостей нынче не так много, да и те одна другой хуже. Вот за пиво не обессудьте, пиво из всякой гадости варим, зерна лишнего давно уж нет.