Выстрелы с той стороны (СИ)

Он помолчал и добавил:

— Нагрубил я ему как-то, отец извиняться заставил. Это был первый раз, когда он меня не понял, а я не мог объяснить. Отец действительно считал его очень порядочным и щепетильным человеком, и я не мог разъяснить, что с ним не так. И сейчас, наверное, не смогу. Но я точно знаю, что я не Стэн. И если ради меня моя женщина совершила что-то скверное — то я виноват не меньше, чем наполовину. Потому что я знал, на ком женюсь. И пока она убивала под моей командой — меня все устраивало. Как Стэна устраивала его «стэпфордская жена» без достоинства. Я Мэй не отталкиваю и не наказываю, падре. Я просто знаю, что она обнимет меня — и я все забуду. Тут даже не о прощении речь — я просто всякую вину видеть перестану, я все предам, чему меня перед крещением учили, один поцелуй — и готово! И все будет как раньше — проехали и забыли.

В каюте густела тишина. Пусть послушает, подумал Костя, ей полезно.

— Только она мне не верит, — Эней в отчаянии уронил голову. — Как сделать так, чтобы поверила?

— Никак, — сказал Костя. — Просто пойди, обними ее, поцелуй — и… не будь Стэном, короче, раз уж решил им не быть. Могучую силу полового секаса ты переоцениваешь. Совесть, конечно, половым путем не передается, но и ее отсутствие тоже. Не хочешь предавать свои принципы — так и не предавай, ты сам себе хозяин. И вообще… раз уж ты мне поучительную историю из своего детства рассказал, расскажу и я тебе. Ты краешек её слышал, но насчёт самого главного не в курсе. Жил-был на свете мальчик Костя. Захотелось Косте мир посмотреть, себя показать — и чтоб не сильно потратиться. Пошёл мальчик Костя в армию, а по материальной части его Бог не обидел — и загремел Костя в морской десант. Аккурат семь годиков тому.

В глазах Энея что-то блеснуло.

— Ирландия?

— Она самая. Очередная «гуманитарная интервенция», но это-то не важно. Расскажу только о том, как обратился.

Он налил еще сто грамм и выпил одним духом.

— Мы конвой вели, в центральные графства через Каван. Дублин тогда контролировали сепаратисты, так что конвой шел из Белфаста. Погода — хуже некуда, метеорологи опять пальцем не скажу куда попали, но точно не в небо. Дождь сплошной, ветер. Поддержка сверху запаздывает минут на пять, если не на десять, а беспилотники еще и чудят. А обстоятельства натурально партизанские — когда угодно, где угодно и что угодно. И с использованием чего попало. И пленных не берут, напрочь. И не разбирают — военный конвой или лекарства кому везёт. У нас никто не понимал ни рожна — сволочи, мы ж с вами не воюем. Если б воевали, мы бы весь ваш остров раскатали в тонкий блин — долго ли умеючи. Но кто ж после Полуночи на такое пойдет? А эти как будто не знают… Мы для них не люди, а так — саранча. И вот под самым Каваном нас атакуют — и мы их выносим к чертовой матери, злые как я не знаю, кто. И… прихватили пленного. Сами удивились. Оружия у него не было. Священник. Один из этих, из-за которых тут весь этот кавардак… Русский.

Костя повертел стакан в руке, но наливать не стал.

— Это было как сумасшествие какое-то. Я не думал, что с ребятами такое может сделаться. Сначала его просто трясли — объясни. Какого ж вы…? Какого же ты, ты же наш, русский же, ну что ты с этими…? А он чем дальше пытается объяснить — тем больше народ злится. Стоит он тут, кашицу свою несет, лицемер. Паства его нас только что обстреливала, а он им, значит, этот грех прощает? А вокруг такое «прости», что дальше некуда уже. Вот и двинули ему, чтобы он врать хотя бы перестал. А он опять за своё. Еще раз двинули. В кураж вошли. И тут наш комотд… Комод натуральный, дубовый… выключил связь. И приказ отдал.

Костя посмотрел на неподвижное лицо Энея, вспомнил, что Игорь рассказывал про мотель и моторовцев, что сам успел увидеть…

— Стреляли по рукам, по ногам… Из мелкого калибра, чтобы не сразу умер. А он, пока мог говорить, говорил: «Боже, прости им, как простил своим… марана та, ребята», — говорил… Я в него не стрелял. Пойми, я это не в заслугу себе ставлю — мог бы одной пулей положить всему конец — но… растерялся. Не испугался даже. Просто не понимал, что происходит, и как это могло случиться — здесь, сейчас, со мной, с ребятами… А они потом уговорили себя, что ничего не случилось. Даже во время разбирательства повторяли. Да, — кивнул Костя, — конечно, разбирательство, а как же? Связь, она пропадать не должна. И гражданских вне боя убивать тоже нельзя, а уж тем более так. Люди от этого портятся. Наши вот испортились. В один голос почти — мол, какой же это человек? Фанатик. В него стреляют, а он… Если бы он нас хотя бы обматерил, а так — понятно, что оборотень. В общем, тех, кто бил и стрелял — под суд, комода — в тюрягу, с унтеров лычки долой, остальным втык за нарушение инструкции. А мне как-то показалось, что не инструкцию я там нарушил… Не только инструкцию…

— И ты… перевёлся в санвойска.

— Сэр, так точно, сэр.

Он заметил, что дверь носовой каюты приоткрыта и в щели блестит тёмно-карий глаз. Мэй по-русски не говорила, но понимала, похоже, довольно много.

— И как к этому отнеслись?

— Отпустили с дорогой душой. Им неустойчивый элемент в десанте нужен как дырка в затылке. Отправили на переподготовку.

— И помогло? — Эней уже, кажется, тоже сообразил, что разговор идет для троих.

— Кому? Мне — как видишь… Одним словом… у нас есть то, что было, и есть то, что есть. И нет того, что будет. Что решим, то и будет. Знаешь, где лежат грабли — вот и не наступай.

— Есть не наступать, — Эней снова мрачно усмехнулся.

— Мы тут с Игорем прикидывали. Боевую мы… не обойдем. Потому что они нас в покое не оставят — особенно теперь. А потом бросать надо. И хотя бы идти к тем людям, о которых писал твой командир.

— Мэй, — притворяться, что они не замечают, было уже бесполезно. — Дай планшетку.

В каюте пошуршали, потом Мэй раздвинула створки двери и протянула мужу планшетку на ремне. Эней снял с шеи флешку, вставил в гнездо.

— Эй, на палубе! Глуши мотор, иди сюда!

В проеме появилась голова Игоря.

— Светопреставление закончилось?

— Нет, — сказал Эней, — мы на стадии планирования.

Все уселись за стол. Мэй хмыкнула и приняла свою порцию.

— Тоха, свари кофе, — попросил Эней. — Меня что-то от коньяка развезло. Значит, так…

Аналитика следовало искать в Ниме. Псевдо — «Тезка той дамы, которая сделала твоему тезке лишнего врага — но не по твоей любимой книге, а по оригиналу» — потребовало путешествия в Сеть за «Энеидой» не Котляревского, а Вергилия. У Котляревского фурию звали Тезифона. «Потім і Турна навістила пресуча лютая яга, і из цього князька зробила Энею лишнього врага…» А у Вергилия имя фурии было Алекто. Ну а мистический близнец Энея жил в Екатеринбурге.

— А почему мистический? — спросил Антон.

— А потому что мы не знали друг друга, а когда увидели — оказалось, что мы похожи как братья. Он на четыре года старше. А в Екатеринбург его переправляли как раз мы с Ростбифом.

— Что за история?

— А у него за невестой охотился один. Лично за ней. Шантажировал. Квоту он свою выбрал уже, но ведь добровольно-то и сверх квоты можно…

— А сам этот брат твой мистический — не мог принцессу спасти?

— Рвался, еле удержали. Он же не боец, он бы пропал. Там даже Ростбиф спасовал — стрелять стрёмно было. Варк слишком старый. И слишком близко к ней подобрался. Нас ведь не потому готовят в мечники, что катана вся такая красивая и блестящая, а потому что стрелять можно не всегда.

— Мама дорогая, — вырвалось у Антона. На стол опустилась колба с кофе эспрессо. — Но всё-таки. Мы меняем курс?

— Нет, — Эней поморщился на «эспрессо». Он любил «капуччино». — Мы идем в Гесер. Закончить и забыть.

— Закончим, — сказал Игорь, — и займёмся, наконец, делом.

Эней положил руку на стол ладонью вверх. Сверху положила руку Мэй. Антон. Игорь. Десперадо. Костя. Эней «разбил».

— Кстати о варках, — сказал Антон. — Народ, тут я в своих файлах с молитвами одну классную штуку нарыл. Называется «Молитва оленя». Или «Щит святого Патрика». По-моему, как раз для нас. Она такая, знаете… боевая молитва. Просто ух.