Все повести и рассказы Клиффорда Саймака в одной книге

Я вырос и потерял то, что имел».

Он сел и напряженно задумался, стараясь проанализировать события и понять, что же именно он искал и чему не было названия — разве только: «счастье». Счастье — состояние существования, а не та вещь, которую можно получить обратно или схватить. Он мог вспомнить, что это за чувство. С глазами, открытыми в настоящем, он мог вспомнить красоту дня в прошлом, его божественную чистоту, великолепие красок, которые сияли так ярко, как никогда потом, как будто не прошло и дня с момента Творения и мир до сих пор был по-новому ясен. Конечно, он и был новым. Он должен был быть таковым для ребенка. Но это не объясняет всего — не объясняет бездонности видения, познания и веры в красоту и божественность нового чистого мира. Это не объясняет нечеловеческого восторга, вызванного открытием, что существуют цвета, чтобы видеть, запахи, чтобы чувствовать, и мягкая зеленая трава, чтобы до нее дотрагиваться.

«Я безумен, — сказал себе Янг, — Или становлюсь безумным. Но, если безумие приведет меня обратно к пониманию того странного ощущения, которое я испытывал в детстве, к тому, что было потеряно, я приму безумие».

Он откинулся в кресле, по-прежнему не открывая глаз и уносясь мыслями в прошлое.

Мальчик сидел на корточках в углу сада. С грецких орехов опадали листья, похожие на дождь из шафранного золота. Он поднял один, но тот выскользнул из его пальцев, потому что детские руки были еще пухленькими и с трудом удерживали предметы. Он попытался снова и на этот раз схватил лист за черенок. Теперь он видел, что это не просто пятно желтизны: лист был изящным, с множеством маленьких прожилок. Мальчик держал лист так, что солнце просвечивало сквозь него золотым светом.

Он присел на корточки с зажатым в руке листом и замер от наступившей вдруг тишины. Потом он услышал шорох лежавших вокруг прихваченных морозом листьев, которые словно шептали ему тихо о том, как они проплыли по воздуху и вместе с другими своими золотыми собратьями нашли наконец постель.

В этот момент мальчик ощущал себя одним из этих листов, частью шепотов, которые они издавали, частицей золотого сияния осеннего солнца и далекого синего тумана над холмом, тем, что возвышался над яблоневым садом.

Камень скрипнул под чьей-то ногой… Янг открыл глаза — и золотые листья исчезли.

— Сожалею, что побеспокоил вас, Предок, — сказал мужчина, — Мне было назначено на это время. Я бы не побеспокоил вас, если бы знал…

Янг укоризненно уставился на него, не произнося ни слова.

— Я ваш родственник, — пояснил пришедший.

— Ну, в этом можно не сомневаться, — откликнулся Янг. — Вселенная переполнена моими потомками.

Человек слушал его со смирением.

— Конечно, иногда вы можете быть недовольны нами. Но мы вами гордимся, сэр! Поверьте, мы почитаем вас… Ни одна семья…

— Знаю, — перебил его Янг, — Ни в одной другой семье нет такого старого ископаемого, как я.

— Точнее — такого мудрого, — сказал мужчина.

Эндрю Янг фыркнул.

— Не мели чушь! Давай лучше послушаем, что ты скажешь, раз уж ты здесь.

Техник смущался и нервничал, но оставался почтительным. Все уважительно вели себя с предками, кем бы они ни были. Тех, кто был рожден на смертной Земле, теперь осталось немного.

Нельзя сказать, что Янг выглядел старым. Он выглядел как все люди, достигшие зрелости, а его прекрасное тело могло принадлежать и двадцатилетнему.

Техник выглядел изумленным.

— Но сэр… это…

— Медвежонок, — закончил за него Янг.

— Да-да, конечно, вымерший земной вид животного.

— Это игрушка, — объяснил ему Янг. — Очень древняя игрушка. Пять тысяч лет назад у детей были такие. Они спали с ними.

Техник содрогнулся.

— Прискорбный обычай! Примитивный…

— Ну, это как посмотреть, — заметил Янг. — Я спал с ним много раз. Могу лично заверить вас, что в каждом таком медвежонке заключено целое море утешения.

Техник понял, что спорить бесполезно.

— Я могу сделать для вас прекрасную модель, сэр, — сказал он, стараясь изобразить энтузиазм. — Я создам механизм, способный давать простые ответы на ключевые вопросы, и, конечно, сделаю так, что медвежонок будет ходить, на двух или на четырех ногах.

— Нет! — отрезал Эндрю Янг.

— Нет? — На лице техника появилось удивленное и в то же время обиженное выражение.

— Нет! — повторил Эндрю Янг. — Мне не нужен хитроумный механизм. Я хочу, чтобы оставался простор для воображения. Не удивительно, что современные дети не обладают воображением. Теперешние игрушки развлекают их целым набором трюков и не способствуют развитию фантазии. Сами они не могут придумать ничего — за них все делают игрушки.

— Вы хотите, чтобы он был тряпичным, набитым внутри чем-то мягким? — печально спросил техник, — С торчащими в разные стороны гнущимися лапами?

— Точно, — согласился Янг.

— Вы уверены, что именно таково ваше желание, сэр? Я могу сделать изящную вещь из пластика.

— Нет, только тряпичный, — настаивал Янг, — И он должен рычать.

— Рычать, сэр?

— Именно. Ты понимаешь, о чем я говорю. Он должен рычать, когда трешь им лицо.

— Но никто в здравом уме не захочет тереть им лицо.

— Я захочу, — сказал Эндрю Янг. — И настаиваю на том, чтобы он был рычащим.

— Как пожелаете, сэр, — ответил, сдаваясь, техник.

— Когда ты закончишь с этим, мы поговорим о других моих задумках.

— Других задумках? — Техник бросил на него странный взгляд.

— Высокий стул, — продолжал Янг, — Детская кровать с сеткой. Мохнатая собака. И пуговицы.

— Пуговицы? — спросил техник. — Что такое пуговицы?

— Я все тебе объясню, — небрежно бросил Янг, — Это очень просто.

Когда Янг вошел в комнату, ему показалось, что Риггз и Станфорд уже поджидали его, словно знали, что он придет. Он не стал терять время на вступление и формальности. «Они знают, — сказал он себе. — Знают. Или полагают, что знают. И будут наблюдать за мной. Они наблюдали за мной с того момента, как я подал прошение, встревожились из-за того, что я задумал, или гадают, каков будет мой следующий шаг. Им известно даже то, чего я еще не делал. Они знают об игрушках, мебели и других вещах. Мне нет нужды рассказывать им о своих планах».

— Мне нужна помощь, — сказал он.

Они кивнули, как будто ожидали, что он попросит о помощи.

— Я хочу построить дом, — объяснил он, — Большой дом. Гораздо больше, чем обычный.

— Мы создадим необходимые проекты, — сказал Риггз. — Что-нибудь еще…

— Дом, — продолжил Янг, — в четыре-пять раз больше обычного. Я имею в виду масштаб. Высота дверей двадцать пять — тридцать футов, и все остальное должно быть выдержано в тех же пропорциях.

— Дом отдельный или могут быть соседи? — спросил Станфорд.

— Отдельный, — сказал Янг.

— Мы позаботимся об этом, — пообещал Риггз. — Оставьте нам необходимые материалы, касающиеся дома.

Янг постоял какое-то время, глядя на них двоих, затем сказал:

— Благодарю вас, джентльмены. Благодарю вас за помощь и понимание, но более всего за то, что не задаете вопросов.

Он медленно повернулся и вышел из комнаты, а они еще некоторое время сидели молча.

— Это должно быть место, которое понравится мальчику, — наконец прервал паузу Станфорд. — Лес, чтобы бегать, ручей, где можно ловить рыбу, и поле, где он может гонять воздушного змея… Что еще?

— Он заказал детскую мебель и игрушки, — сказал Риггз. — Те, что использовали пять тысячелетий назад. Те вещи, которыми он пользовался, когда был ребенком. Но велел сделать их в расчете на взрослого человека.

— Теперь, — сказал Станфорд, — он хочет дом, построенный в тех же пропорциях. Дом, который позволит ему ощутить себя ребенком. Или, во всяком случае, попытаться вернуться в детство. Но сработает ли это, Риггз? Его тело не изменится. Он не в силах заставить его стать другим. Трансформация может произойти только в его воображении.

— Иллюзия, — объявил Риггз, — Иллюзия величины, связанная с ним, ребенком, ползающим по полу. Дверь высотой двадцать пять — тридцать футов… Конечно, ребенок не понимает этого, но Янг уже давно не ребенок. Я не знаю, как он преодолеет это.