Мое королевство (Химеры - 2)

Он не умел сопротивляться. После пятнадцати лет каждое слово, начертанное творцом, по воле Одинокого, сжигает творца. Пятнадцать - граница, предел, после которого сказка глупого мальчика может стать оружием. Кто же станет дожидаться, пока оружие куется против тебя? Слова рвались на волю и не могли... Гэладу было девятнадцать. И он нашел единственный способ уцелеть в захваченном мире и остаться самим собой, пусть и через боль. Это было неприятно, это было смешно, не по-дворянски, обречено на уничтожение. Но когда вместе - почти не больно. И слова - живые.

Он сверху вниз взглянул на машущих руками щенят. Обсуждают его, злодея. Ну, пусть. Жара облепляла холодом.

- Ярран?

Вкрадчивые мягкие шаги. Женские. Черный плащ с капюшоном, узкое платье с золотой тесьмой по подолу и зарукавьям. Голос...

- Это я, мессир.

И лукавый взгляд из под ресниц. Айша. Бархатный Голос Руан-Эдера. Если пройти Дорогою Мертвых, через солончаки, выжженные степи и ядовитые заросли Халлана, то, может быть, на самом краю окоема, над слабо соленым Внешним Морем откроется тебе великий и древний, как сказка, дивный город Руан-Эдер. Канцлер помотал головой. Ошметки высохшей тины полетели в разные стороны.

- Мессир, э-э, изволил влезть в Глинку? - спросила Айша, отряхивая рукав.

- Изволил, - буркнул мессир. - Куда делся этот урод?..

- Он нужен мессиру?

- Ясен пень.

Канцлер извлек из второго сапога и разгладил на стене покоробленный лист:

- Вот это я содрал на Старой площади. Мона читать умеет? Ну ладно. "... полу женскаго, около тридцати лет, телосложения обыкновенного, росту среднего, нос прямой, волосы русые, глаза карие... - ну, дальше всякое, - Указавшему местонахождение сорок золотых империалов."

- Это много? - спросила Айша.

- Это столько, сколько получает наш друг Ярран в год со всех своих угодий.

- ...

- Я вот что думаю, - продолжал Всадник Роханский, разглядывая злосчастный призыв. - Если Канцелярия Твиртове так дорого платит за бабу, то надо сделать все, чтобы она им не досталась. Ни живая, ни мертвая. А... проходите, господа магистры!

... Жара была такая, что хотелось сесть прямо посреди улицы, в изнеможении, на раскаленную, как сковорода, мостовую и так сидеть, не двигаясь, не открывая глаз - пока косматый солнечный диск не увалится за пыльные тополя. Ночью будет гроза... Клод Денон представил, как замрет оцепеневший воздух, как навалится на город давящая тишина, и молния - длинная и золотая - располосует небо такой вспышкой, что померкнут все другие, те, что над Твиртове. Это было так здорово и так недостижимо, что он только скрипнул зубами.

Тетки у колодца судачили о мужьях, младенцах и ценах на хлеб и рыбу. Тонкая струйка воды плескала в каменный замшелый сток, под который подставлялись кувшины и ведра. Тетки не торопились. Под липами было прохладно, жара не располагала ни к спешке, ни к хозяйственному рвению. Чуть поодаль, в пыли, с курами и шелудивой собачонкой, возились дети. При виде Денона они бросили играть в щепки и окружили его, голося и протягивая чумазые ладони. Денон, памятуя, что "господин должен быть щедр, суров, но справедлив, и благороден", сыпанул горсть медяков. Завязалась ленивая, но вполне злобная драчка, которая закончилась так же быстро, как и началась: чья-то мамаша без лишних слов окатила мелюзгу водой. Досталось и Денону. Вода щедро окропила замшевые сапоги и тувии. Тетка бросилась извиняться, крича, что она все выстирает и вычистит. Денон поморщился. Черт принес его в этот квартал, черт бы побрал этого мерзавца Гэлада, который, видите ли, не может обсуждать серьезные дела за столом, за вином... ему, видите ли, присутствие Сабины мешает! А он не виноват, и в конце-концов, Сабина его законная жена, и он не позволит всякому хаму обзывать ее треской сушеной и морщиться при виде ее, как будто она не женщина, а бутыль с уксусом. Он вызовет этого нахала на поединок, и пускай будет то, что будет. Ярран, ежели угодно, может выцарапать ему глаза, но совершать переворот в компании этой немытой скотины!.. Он не обязан! Он барон, а не какой-нибудь Всадник вшивый!

Барон стоял, пылая праведным гневом, а тетка меж тем стянутым фартуком оттирала пыльные пятна с сапог.

- Оставьте, добрая мона, - проговорил Денон с улыбкой. И прибавил, что все пустяки, и в такую жару он был бы счастлив, если бы ему подали напиться.

Под нос неме�