Узор из шрамов (ЛП)

— Проверь ее, — велела Хозяйка. — Я должна знать, кто она и что может, прежде чем решу, принимать ее или нет.

Брови Игранзи взлетели вверх.

— Принимать?

Еще одна пауза; девушка переступала с ноги на ногу, подняв свои прекрасные глаза к вершине дерева. Я заметила, что Бардрем притих, а его перо замерло над бумагой.

— Хорошо, — энергично сказала Игранзи. — Я ее проверю, но Бардрем должен уйти, как и вы, Хозяйка.

Внимательно взглянув на девушку, Хозяйка кивнула.

— Приведи ее ко мне, как только закончишь, независимо от результата. — И направилась прочь. Она приподнимала перед платья, но его задний край полз по снегу, оставляя за собой дорожку.

— Бардрем.

Он нахмурился.

— Вам может понадобиться…

— Бардрем.

Он встал и откинул волосы за плечо.

— Если я буду вам нужен, — сказал он, — я в своей комнате, заканчиваю стихотворение.

Когда его шаги по хрустящему снегу стихли, наступила тишина.

— Итак, — произнесла Игранзи, растягивая это короткое слово. Она постучала мизинцем по переднему зубу. — Как твое имя?

— Ченн. — Голос девушки был тихим и хриплым, словно она его сорвала. Они с Игранзи пристально смотрели друг на друга, и я не понимала их взглядов.

— Такое имя не годится для той, кто продает себя мужчинам, — сказала Игранзи. — Не слишком красивое. Если ты останешься, Хозяйка заставит тебя его поменять.

— Нет. Я буду только Ченн. — Возражение мягкое, но уверенное; я попыталась запомнить, как оно звучит, решив, что иногда могла бы использовать интонацию.

— У тебя есть дар.

— Да, — ответила Ченн. — Спасибо, что сказали Хозяйке то, что сказали. О моих глазах.

— Когда провидец пытается скрыть свой дар, для этого всегда есть причина. Я не буду спрашивать о твоей. Но здесь, дитя — зачем прятаться здесь?

Ченн обняла себя под серым плащом. Снег падал на ее ресницы и таял, когда она моргала.

— Мне понадобятся деньги. Я собираюсь уехать из города и никогда сюда не возвращаться. Я довольно хорошенькая — один… люди так говорили. — Ее голос задрожал, и она быстро моргнула.

Игранзи покачала головой.

— Хм, — сказала она. Ее плечи были опущены — возможно, от холода, или потому, что эта девушка ее тревожила. Горб под оранжево-желтой накидкой казался больше обычного. — Хорошо. Побудем здесь какое-то время; Хозяйка знает, что испытания длятся дольше. Испытание и прорицание, от которого мы тебя избавим.

— Но вы ведь смотрели остальных девушек? Конечно, смотрели. Поэтому должны посмотреть и меня. Не хочу, чтобы ко мне относились по-другому, если я собираюсь быть одной из них. А я решила… — Она замолчала и облизала губы, ловя снежинки. — Решила, что если мой Узор тёмен, я выберу другой путь.

Я никогда не видела, чтобы Игранзи не могла найти слов: ее рот открылся, губы беззвучно двигались.

— Нола, — наконец, сказала она, — принеси ячмень и…

— Нет, — перебила Ченн. — Я хочу зеркало. И чтобы смотрели вы обе.

Я втянула воздух. До сих пор Ченн не глядела в мою сторону, но теперь она обернулась, и я почувствовала пронзительный взгляд ее черно-синих глаз с золотыми крапинками.

Игранзи сказала:

— Провидцам не стоит видеть самих себя. Это…

— Я больше не провидец, — голос Ченн сорвался, и я подумала, что он такой же болезненный, как трещины на губах Игранзи. — Пожалуйста, дайте мне зеркало.

Игранзи была первой. За четыре года я не раз видела, как она это делает, и все равно изумлялась. Не потому, что она все делала быстро и без усилий, а потому, что не торопилась. Я ёрзала в ожидании, но с недавних пор стала наблюдать более внимательно. Она же была внимательной всегда, а кроме того, не спешила и старалась.

— Почему ты все делаешь так долго? — однажды спросила я. — Мне нужно всего мгновение, чтобы увидеть. И почему кривишься, будто тебе больно?

Игранзи подняла бровь. Она вставляла в волосы медные расчески, иначе они поднимались вокруг головы густым черно-белым лесом.

— Я же тебе говорила: в детстве видения более четкие и ясные. Ты хоть когда-нибудь меня слушаешь, Нола? Они возникают, как дыхание, и обычно по одному на каждого человека. Одно, которое ты смотришь, а потом отворачиваешься. Но, — зубцы очередной расчески погрузились в волосы, — когда ты становишься девушкой, и у тебя начинаются месячные, все меняется. Иногда видения быстрые, не такие четкие, и возникают не по одному. Слои, Нола. Слои картин, и ты думаешь, какая из них наиболее близка к истине.

— Значит, мальчикам-провидцам проще, потому что у них нет месячных?

Она фыркнула.

— Нет. Когда они взрослеют, им тоже становится сложно. Любой из миров детям видеть проще.

Когда появилась Ченн, у меня еще не было месячных. Мои видения были быстрыми и легкими; все, что происходило после прорицания, сводилось к головокружению и изменению цветов. Но мне было двенадцать, и я знала, что скоро все изменится, а потому наблюдала за Игранзи с особым вниманием.

Она провела пальцами по краю зеркала. Ее взгляд сосредоточился на Ченн.

— Скажи, что сулит мне Узор, — произнесла Ченн.

Игранзи посмотрела в зеркало. Она начала напевать тихую, неясную мелодию, которая каждый раз была иной. Пальцы неторопливо двигались по медной поверхности. Спустя секунду они замерли, как и звуки. Она не шевелилась. Большие круглые снежинки падали на зеркало, и она не смахивала их. Когда она подняла голову, снег укрывал зеркало почти целиком.

Обычно в этот момент на ее сжатых губах появлялась едва заметная улыбка, независимо от того, что она видела. Но не теперь. Ее глаза были сплошь черными; жемчужные зрачки вернулись, когда она несколько раз моргнула. Долгое время она молчала, что тоже было странно. (Она говорила, что прорицатель должен сказать что-то сразу, как только видение ушло, что-нибудь спокойное, тихое, что может не иметь отношения к самому видению, но успокоит провидца и вопрощающего).

— Что? — Как только слово вырвалось, Ченн закусила губу.

Теперь Игранзи улыбнулась, но я видела, что эта улыбка была слабой и натянутой.

— Узор неясен, — сказала она. — В нем много спиралей, и все они перекручены, как…

— Просто скажите.

Улыбка Игранзи исчезла.

— Там был волк с человеческими руками. Его зубы усеяны драгоценными камнями. Он рычал, тянулся к тебе, и ты к нему повернулась; ты знала о волке, но это не имело значения, потому что он схватил тебя и укусил за бедро.

Я никогда не слышала, чтобы она так четко описывала видение. Ченн была встревожена меньше меня. Она кивнула, словно поняла слова Игранзи, и сказала:

— А другие, слабые картины?

— Не ясны, — ответила Игранзи. — Перекрученные линии цвета крови.

Еще один кивок, и Ченн повернулась ко мне.

— Пожалуйста, скажи, как тебя зовут, и возьми зеркало.

Я выпрямилась. Только сейчас я заметила, что выше нее.

— Нола, — ответила я, стараясь не говорить слишком гордо или чересчур скромно, и взяла зеркало. Смахнув снег краем накидки, я села на камень.

— Скажи, что меня ждет, — услышала я слова Ченн.

Видение возникает сразу. Как только в медном зеркале исчезает туман, я исполняюсь уверенности, что сейчас будут ужасы, но нет. В золотом кресле, словно на троне, сидит Ченн. Кресло меньше, чем в моем представлении должен быть настоящий трон. Она купается в солнечном свете; сияет золото, на светло-зеленом платье блестят бусины. Ее распущенные и расчесанные до блеска волосы так же темны, как глаза. Она смотрит направо, улыбаясь чему-то или кому-то, кого я не вижу. Поднимает руку и произносит слово — имя. Я знаю это, хотя не слышу его.

Свет тускнеет, возвращается медный оттенок. Позже я пытаюсь убедить себя в том, что моему видению помешали тени на меди; тени и красота девушки, ее платье и улыбка. «Я больше ничего не видела», позже думаю я, или: «Я видела, но ничего не поняла. В конце концов, видение исчезало…»