Все волки Канорры (СИ)

Только Такнгор видел себя Такангором и страшно удивлялся, когда его спрашивали, кем он хотел бы быть, когда он и так уже был.

Так что, слету оседлав монстра и поощряя его к дальнейшей погоне и прочим противоправным действиям азартными криками и пронзительным хулиганским свистом, Гризольда ощутила себя той длинноногой статной амазонкой, какой всегда представляла себя в мечтах. Монстр также приободрился, получив неожиданную поддержку, и перешел на галоп.

Голем не стал уточнять, зачем гномы-таксидермисты во главе с Морисом надувают какое-то привидение, пытаясь придать ему объем. Проигнорировал неподобающе яркую дикарскую раскраску библиотечных эльфов и не заинтересовался, почему пугательные призраки шарахаются от любой тени. Он только проводил задумчивым взглядом шестиногий столик, прыгающий через три ступеньки — видимо, вообразивший себя борзым козленком, резвящимся в Пальпах; и ни слова не сказал парадной герцогской мантии, взмахивающей отороченными мехом полами на манер парящего грифона. Он направлялся в правое крыло дома, к своему господину. Когда с потолка на него свалился застегнутый не на те пуговицы кожаный халат в криво нахлобученном венке из водяных лилий и, приплясывая, сообщил, что он, Думгар, необходим милорду, потому что на остальных, и на него, в том числе, полагаться больше не приходится, каменный домоправитель, как мог, ускорил шаг. И милейший дворецкий короля, глядевший на него с детским обожанием, совсем некстати путался сейчас под ногами со своей лютней. Голем обладал многими талантами, но скорость передвижения не была его сильной стороной, а Гегава создавал дополнительные трудности. На просьбу отложить выступление до более подходящего момента он не отозвался, а продолжал издавать страшные звуки. Думгар вздохнул, ухватил внезапного обожателя поперек туловища и широким шагом двинулся к покоям герцога.

По пути он едва не задавил Мардамона, который бросился ему наперерез с криком: «Глядите, какой прекрасный воздвиг я воздвиг!». Воздвиг оказался не столько прекрасным, сколько громоздким, но у домоправителя не было времени, чтобы обсудить эту, на его взгляд, очень существенную разницу. К тому же он не любил, когда герцогское имущество подвергалось порче и разграблению, а именно это и учудил жрец-энтузиаст, возводя свой внезапный монументальный шедевр из всего, что попалось под руку, а в бережно лелеемом Думгаром кассарийском замке что попало под руку не попадалось — только драгоценные и раритетные вещи. Осторожно обойдя взволнованного зодчего, голем дал себе зарок не завершать день, пока не проведет с ним серьезную воспитательную беседу.

Буквально ворвавшись в покои своего господина, Думгар натолкнулся сперва на Узандафа, который разучивал со своими тараканами оду, посвященную себе, знаменитому, затем был перехвачен королем, который сходу заявил, что ему чрезвычайно повезло с женой, а, если вдуматься, то и с ее родственниками, особенно с мудрой маменькой. Голем не стал спорить. В этой жизненной позиции он видел причину и залог своего невероятного долголетия.

Врач был врачом, а не пациентом, именно потому, что избегал споров

П. Г. Вудхаус

Он только спросил, где молодой герцог. Оба безумца внезапно проявили недюжинное здравомыслие и ответили в том духе, что этого как раз лучше пока не знать. Возможно, предположили они, этого лучше не узнавать и впоследствии. Неведение, пояснили они, самый щедрый дар богов и не следует от него отказываться без крайней на то нужды. Они собирались продолжать эти разглагольствования и дальше, но невыносимый слепящий свет странного синеватого оттенка, могучим потоком текущий из-под дверей зелгового кабинета, сам по себе был отличным ответом. Думгар сгрузил королевского дворецкого чуть ли не на руки его повелителю и решительно шагнул в синее сияние.

Что до Гегавы, то ему понравилась ода. Слабое чириканье тараканов-зомби тронуло его душу и он присоединился к их нестройному хору.

Есть в мире вещи, которые не все способны принимать с ледяным спокойствием стоика. Пение Гегавы как раз входило в их число. Услышав, как музицирует его благонадежный в остальных отношениях дворецкий, а также поняв, что он близок к тому, чтобы начать превозносить нечеловеческую красоту, глубокий ум и великолепные душевные качества тещиньки Анафефы, Юлейн решил, что для одного дня потрясений довольно и благоразумно отошел к обмороку.

ГЛАВА 6

Двери открываются в 7.30. Неприятности начнутся в 8.00

Афиша первого публичного выступления Марк Твена

На этот раз голубой замок Гон-Гилленхорм не показался Зелгу неприступной твердыней. Исполинские стены и башни ходили ходуном, как при сильном землетрясении или пробуждении вулкана. Кассариец еще ни разу лично не присутствовал при извержении, но был уверен, что более слабое сравнение тут неуместно. Казалось, в подземельях крепости набухает огромный громокипящий лавовый пузырь или беснуется хтоническое чудовище — или Думгар сцепился с Лилипупсом.

Он чувствовал замок так же отчетливо, как собственное тело. Он содрогался, стонал и задыхался от невыносимого напряжения. Он преисполнился решимости стоять до конца, но страшился того, что было заключено в его утробе.

Да и окружающее пространство полностью переменилось. Небо потемнело, нахмурилось и грозно нависло над башнями; сумрачный серый свет едва пробивался сквозь свинцовые тучи, как бывает ненастным рассветом; ветер стонал, пророча беду, хватал за руки и одежду и не давал пройти.

Стражи встретили его на мосту у ворот, и сердце некроманта заколотилось сильнее от острого чувства опасности, ползшего за ними неотвязной тенью. Ему казалось, он чувствует пропитавший все вокруг запах безнадежности и отчаяния.

— Ты пришел, владыка, — устало прошелестел один из стражей.

Его некогда дорогой плащ висел оборванной жалкой тряпкой, доспехи потускнели, рукоять меча потерлась и пропиталась потом, как бывает только после нескольких месяцев тяжелых боев. Да и сам он выглядел уставшим, даже изможденным. Лицо потемнело, осунулось, у рта пролегли жесткие складки, лоб словно пропахали две борозды — длинные глубокие морщины рано постаревшего человека. Зелг хотел было спросить «Что с вами?», но не стал, не посмел. Он отлично знал, что здесь происходит.

— Мы отчаялись увидеть тебя, господин, — заговорил второй сорванным надтреснутым голосом. — Нам нужна помощь.

— Я вижу.

— Он становится сильнее с каждым днем.

— О, я знаю.

Стражи не упрекали герцога за то, что он так опрометчиво, так безрассудно ворвался в их жизнь, разбудил спящего и оставил их наедине с противником, стремительно обретающим могущество, но он и сам понимал, что кругом виноват.

Земля под ногами затряслась, и с ближней горы двинулась лавина. Как несокрушимая армия, поглощающая все на своем пути, сметающая живое и оставляющая позади себя лишь руины и смерть, она покатилась по крутому склону, выворачивая с корнем деревья, срезая утесы и выступы, навсегда преображая пространство. Зелг как завороженный следил за движением чудовищного белого змея, струившегося от вершины к подножию, и думал, что это в каком-то смысле прообраз его самого — он так же необратимо изменял мир, и после него безвозвратно исчезало то, что веками существовало до. И никакими силами невозможно исправить это.

Чудовище под ногами заворочалось сильнее, замковый двор вздыбился, мост заходил ходуном, Зелг покачнулся и едва не улетел в пропасть. Страж подхватил его под руки в последний миг.

— Благодарю тебя… — некромант замялся. Он не знал, как зовут его спасителя и защитника. Ему стало неловко.

— У меня нет имени, повелитель, — невесело усмехнулся тот.

Молодой герцог собрался было удивиться, что воин так безошибочно угадал его мысли, но вовремя спохватился — ведь тот тоже в каком-то смысле был его мыслью, чуть больше, чем просто мыслью, может, не чуть, а намного больше, но все-таки…