Индиана Джонс и Дельфийский оракул

Инди ощущал себя мухой, запутавшейся в паутине и наблюдающей за приближением паука. Он стоял у торца длинного стола заседаний в обшитом роскошными деревянными панелями зале на пятом этаже административного корпуса. Здесь было самое сердце университета, холодное и унылое, куда почти не ступала нога студента. За столом сидели: декан, заведующий кафедрой истории, член попечительского совета, два университетских адвоката и Тед Конрад. Не считая Теда Конрада, доставившего сюда Инди, все собравшиеся оказались угрюмыми стариканами в серых костюмах.

Вдруг дверь распахнулась, и в конференц-зал прошествовал ректор Малхауз собственной персоной. Поздоровавшись с сидевшими за столом, он взглянул на Инди.

– Садитесь, мистер Джонс.

Малхауз указал на стул у противоположного конца стола.

Инди вчера рано утром разбудили два офицера университетской полиции и устроили ему в своей конторе допрос. Он сознался во всем, кроме соучастия Шеннона. При этом присутствовал декан Уильямс, и когда полицейские покончили с допросом, декан еще с полчаса расспрашивал Инди о личной жизни. Уильямс, представительный седовласый мужчина, некогда был профессором психологии, и его вопросы отражали этот факт. В конце концов, он приказал явиться сюда сегодня ровно к десяти.

– «О сущности американских патриотов и предателей», – задумчиво зачитал Малхауз, тыча пальцем в письменную работу Инди, посвященную Дню отцов-основателей. – Что ж, это лучше, чем «Герои-висельники», как окрестила это дело пресса. – Он уставился на свежеиспеченного выпускника поверх оправы пенсне и почесал подбородок с академической многозначительностью, по части которой был большим мастаком. – Мистер Джонс, неужели вы рассчитывали выйти сухим из воды?

– Я… э… – Инди прокашлялся и попытался совладать с волнением. – Я вовсе не рассчитывал ниоткуда выходить. Моя работа посвящена наличию явных параллелей между славными героями и вероломными негодяями. Если бы англичане победили…

– Но англичане не победили, мистер Джонс, – вмешался заведующий кафедрой истории. – И вешая чучела наших национальных героев, наших отцов-основателей на фонарных столбах, именно вы поступили, как предатель. Именно так большинство людей расценивает ваш поступок.

– По-моему, при вынесении суждения о мистере Джонсе нам следует принять в расчет и некоторые смягчающие обстоятельства, – вмешался декан Уильямс. – Вчера утром мы с ним долго беседовали, и я убедился, что молодой человек не в ладах с самим собой. Его поступок был выпадом не против отцов-основателей, а скорее, против собственного отца, единственного живущего родственника, известного ученого-лингвиста доктора Генри Джонса.

Как я понимаю, доктор Джонс весьма занятой человек и, к несчастью, не выкроил времени, чтобы прибыть из Нью-Йорка на выпускную церемонию. Очевидно, такое невнимание и отчужденность отца вызвали обиду сына, и то, что имело место прошлой ночью – всего лишь демонстрация этих чувств.

Инди возмутило, что декан говорит о нем, словно об отсутствующем. И потом, что он несет? Ну да, не обошлось и без обиды на отца, но отцов-основателей он вешал не за это. Инди уже собрался

заявить об этом, когда заговорил Тед Конрад:

– Интересный психоанализ, декан Уильямс, но я не уверен, что именно это подвигло мистера Джонса на такой поступок. Движущие мотивы ясно видны из его письменной работы об отцах-основателях. Работа говорит сама за себя. Переписывая историю, можно опираться лишь на беспочвенные предположения, но приведенные Джонсом аргументы тщательно продуманы.

Малхауз неодобрительно надул губы.

– Профессор Конрад, вы поддерживаете его поступок?

– Извините, но… – подался вперед Инди.

– Нет, его действий я не поддерживаю, – парировал Конрад, не обращая внимания на Инди. – Он вышел далеко за рамки дозволенного. Я просто объясняю его побудительные мотивы.

Малхауза явно не убедило ни то, ни другое.

– Разумеется, вы можете рассматривать это и с психологической, и с академической точек зрения. Но факт остается фактом – мистер Джонс продемонстрировал свое неуважение к основателям нашего государства и отвращение к Дню отцов-основателей, принятому в нашем университете.

Они еще несколько минут потолковали о мотивах и пришли к единому мнению, что независимо ни от каких мотивов, он был не прав. Затем Инди попросили покинуть зал.

– Пожалуйста, разрешите мне сказать, – попросил он, вставая.

Малхауз нахмурился.

– Говорите, молодой человек, но покороче.

– Я всего лишь хочу сказать, что мой отец тут ни при чем. У меня и в мыслях не было символически вешать его.

С этими словами он повернулся, вышел из зала и, тяжело вздохнув, уселся в приемной. Ему представилось продолжение разговора. Вот сейчас они судят и рядят, решая его будущее, стараясь при этом не думать о нем, как о личности. Уж на изъятии диплома Малхауз наверняка настоит, никак не меньше.

А куда деваться без диплома? Поездка в Париж накрылась, это уж точно. Придется искать работу, но вот какую? Без диплома даже нельзя преподавать латынь или французский. Инди даже не хотелось думать о будущем, настолько неопределенным оно представлялось.

Минут через пять дверь открылась, и декан Уильямс кивком головы позвал его в зал. Едва Инди сел, Малхауз сверкнул на него глазами.

– Ну, ваше счастье, мистер Джонс, что я склонен прислушиваться к мнению окружающих. Прежде всего, мы с адвокатами рассмотрели возможные виды наказаний за ваш проступок и пришли к взаимному согласию. Университету вряд ли пойдет на пользу, если мы двинем это дело дальше, по крайней мере, в правовом смысле. Поэтому мы склонны поскорее все замять.

«Давай. Не тяни. Говори же. Скажи, что вы лишаете меня диплома.»

– Самый легкий способ уладить дело – просто исключить вас. Но вы уже закончили свое образование. Ваше счастье. – Он холодно и жестко улыбнулся. – Однако, как мы поняли, нынче осенью вы намерены отправиться в Сорбонну. Мы можем легко расстроить ваши планы, отказавшись выслать ваши документы, и весьма сомнительно, что вас примут в университет на полных правах. – Он намеренно затянул паузу, чтобы придать своим словам больший вес. – Но мы намерены предоставить вам шанс обелиться.

Малхауз оглядел остальных, и те одобрительно закивали.

– Я хотел бы, чтобы вы попросили прощения у присутствующих, а затем принесли те же извинения в письменном виде, чтобы моя канцелярия предала их огласке в печати.

Взгляды присутствующих в зале обратились к Инди в ожидании ответа. Но сказать ему было нечего. Почему он должен извиняться за то, о чем не сожалеет? И как насчет стойкости в убеждениях? И демократии?

Конрад в упор смотрел на Инди, словно хотел внушить: «Соглашайся, пока предлагают». Инди отвел глаза, раздосадованный, что именно Конрад, выдавший его вопреки собственным принципам, призывает к соглашательству. Но если воздержаться от извинений, то Малхауз не преминет привести в исполнение угрозу задержать документы. «Из двух зол меньшее», – подумал он и сказал:

– Хорошо, так я и поступлю.

Малхауз кивнул и слегка улыбнулся.

– Итак, мы ждем. Слушаем.

Инди уставился в стол.

– Я прошу у всех у вас прощения. Я сожалею… сожалею, что так поступил. Завтра канцелярия получит мое письмо с извинениями.

Затем, оттолкнувшись от стола, он встал и стремительно вышел. Перескакивая через две ступеньки за раз, он добежал до первого этажа, выскочил из дверей и побрел по аллее, не зная, куда идти дальше. Какая разница? Гнев буквально душил его.

– Джонс, постойте, погодите!

Конрад. Инди даже не замедлил шага.

– Джонс!

Он резко остановился и обернулся.

– Что вам еще надо?

– Я хочу с вами поговорить.

Инди вдруг сообразил, что стоит всего лишь в паре шагов от того самого столба, на котором они с Шенноном повесили первое чучело.