Исповедь Зеленого Пламени

Больше всего на свете в эту минуту мне хочется взглянуть на него по-человечески, глазами — но слепящий свет все так же гнет меня к полу, и нет сил сдернуть с головы шелк плаща… Я по-прежнему сжимаюсь в центре звезды, а четверо тех, кто хранит могущество Братства на Грани Тьмы, медленно приближаются ко мне, каждый по своему лучу, и по очереди возлагают руки мне на голову:

— Иди и сделай это. Да не оставит тебя Свет, — Лайгалдэ.

— Да не оставит тебя Вера, — лорд Сирал.

— Да не оставит тебя Сила, — Асменаль.

— Да не оставит тебя дар Слова, что живет в тебе, — он, Линтар, менестрель-легенда. Показалось мне, или прикосновение его руки действительно похоже на легкую ласку?

Благословения на трех магических языках Зодиакального Круга шелестят над моей головой — только Линтар молчит. И неожиданно давление яростного света на меня исчезает, я, открыв глаза, резко вскакиваю на ноги — и оказываюсь с ним лицом к лицу, и взволнованно замираю, вживе узрев того, кого давно уже хочу считать своим ангелом-хранителем… Остальные Высокие то ли отступили в темноту, то ли исчезли, как не были.

Лицо, волосы и бело-голубые одежды Линтара слегка светятся, словно напитались светом кристалла. Протянув руку, он проводит по моему горлу, прикрытому грубоватым серебряным ожерельем с кусочками яшмы-гелиотропа. Я всего лишь неделю назад купила эту побрякушку у торговцев из Урда, соблазнившись обилием длинных подвесок с бубенчиками, звенящими при каждом движении… Вот только сейчас я окаменело неподвижна, и Линтар, чтобы услышать мелодичный перезвон, вынужден сам перебирать подвески пальцем.

Моя шея ощущает прикосновение его руки как легкое тепло — он не полностью здесь, как и те трое, ведь я не слышу запаха его волос и кожи, и дыхание его не касается меня…

— Ты сама выбрала свое испытание, Огненная, — говорит он негромко, с легкой улыбкой — снова по-ругиански. — Удачи тебе, танцующая на площадях.

— Спасибо тебе… — шепчу я в ответ, порываясь назвать его НАСТОЯЩЕЕ имя — но он прижимает свой палец к моим губам, проводит рукой по лицу… Секунд на пять все мои органы чувств просто перестают функционировать, а когда врубаются снова — в зале никого, кроме меня, и ощущение магического присутствия потихоньку выветривается, тает, гаснет…

«Иди и сделай это»… Вот так. К вопросу о вреде истерик… Придется идти. И наверное, чем скорее, тем лучше. Но все правильнее, чем реветь в чужую подушку от бессилия…

Ибо делать выбор (за себя, а порой и за других) и в полной мере нести за него ответственность — это и есть то единственное, что мы, Братство, зовем своей привилегией!

Часть вторая

СТУПЕНИ ДЕЛАНИЯ

…Это невероятно трудно — отрешиться от себя, забыть, кто ты и что ты, потому что только так можно пройти по этому проклятому Десятому отростку Силового Орнамента, и какой же он десятый, когда он тринадцатый, а еще его называют Забытым, и если бы Лайгалдэ не подсказала мне, что искать надо в запретном проходе между Овном и Тельцом, хрен бы я его нашла, но теперь я иду, и это невероятно трудно, потому что он будто выталкивает меня назад, это словно идти сквозь воду на приличной глубине, да еще сквозь воду, зверски насыщенную электричеством… стены коридора нездорового желто-зеленого цвета, как гной на ране, только временами попадаются солнечно-желтые участки, по ним идти легче, а пол весь в каких-то комьях застывшего цемента, в вывороченных плитах, как бы ногу не сломать, и все время этот режущий уши звук, словно раздирают кусок шелка, все нервы издергал… не думать, не быть, только так можно пройти, чем больше ты думаешь о себе, тем больше сопротивление среды, забудь, кто ты, кем послана, куда и зачем идешь, самое главное — отрешиться от своей боли, это непозволительная роскошь для любого из Братства — душевная боль, ни один человек, на котором и в самом деле лежит ответственность за других, не имеет на нее права, потому что она искажает правильность принятия решений, а если совсем по-простому — когда действуешь, плакать некогда, а если плачешь — значит не действуешь… еще шаг… от этого запаха пыли задохнуться можно, да и воздух, кажется, приобрел плотность того же цемента, пролезая в мои легкие с неимоверным усилием… отстраниться, словно это вовсе не ты идешь по забытому и проклятому проходу в забытое и проклятое место, куда даже по Закону Цели добраться весьма проблематично, вообще не вспоминать про этот Прежний Город, просто представить в уме какую-нибудь отвлеченную картинку, хотя бы эту фреску в Храме в Заветном, где пять святых сестер склонились над лучезарной колыбелью новорожденной Радости. Аннфиа и Флоранда, Тэльпиза и Эньида — Жизнь, Камень, Вода, Ветер — и крайняя справа Тиммала, Огонь… я… вот что я — всего лишь рисунок на стене, я двухмерна, для меня нет никакого труда пробиться через этот заслон отрицания, я проницаю все, как чистая идея, я двигаюсь к цели… еще шаг… и еще шаг… и еще…

Какое синее и высокое надо мной небо!

Вдохнув полной грудью, я почти падаю в высокую и сочную степную траву, сил хватает только на то, чтобы подсунуть под голову сумку, а затем сознание оставляет меня…

…Прихожу в себя от того, что меня снимают с седла, через которое я была перекинута. А кто перекинул, долго ли вез — даже не почувствовала. Вот оно каково — запретными дорогами ходить.

— Из Бурого Леса, откуда же еще, — раздается надо мной мужской голос. — Только у них такие платья и носят.

— Ты клановый знак посмотри, — теперь женский голос, и женщина пожилая. — Татуировку на левой кисти. Какой у нее там зверь?

Кто-то берет мою руку, при этом тыльную сторону ладони непонятно и сильно саднит.

— Да нет у нее никакого знака. Видишь, целый лоскут кожи сорван?

— Срезан, а не сорван. Это значит, изгнанница, у них в Лесу такое делают, если кто духа-покровителя оскорбит страшно.

Вот мне уже и легенду придумали… Даже на таком расстоянии от Города силы Круга Света хранят меня.

— Степным Волкам лесные духи не указ, — снова мужской голос. — Вряд ли кто на нее польстится — худа больно, но все равно, пусть с нами остается. Отнесите ее в шатер к старухам…

Терцет I

УТЕШЕНИЕ ТЕЛА

«ТЫ ВЕДЬ ТАК И НЕ ПОНЯЛ,

КАКОЙ В ЭТОМ СМЫСЛ…»

Дверь кабака еще днем сорвал с петель кто-то недовольный, поэтому, чтобы никто не мешал разгулу Степных Волков, вход перекрыли строевыми щитами. Но даже это не помогает — то и дело от дверей доносится жуткий грохот, производимый рвущимися внутрь. Частенько к нему добавляются лязг доспехов и шум упавшего тела, и почти всегда — отборная брань. Почти всегда — потому что иные, до того как рухнуть, успевают заметить двоих женщин в середине кабака и проглатывают многое из того, что хотелось бы высказать. Впрочем, перлы красноречия полупьяных вояк из Залов Ночи давно уже нимало не трогают этих двоих.

Даже к вечеру почти не спала дневная удушливая жара, и в кабаке невозможно продохнуть. Над столиками плотной пеленой висит дым, выползающий из трубок с разнообразным зельем, свечи коптят, и питейный зал погружен в красноватый полумрак, лишь на середине кое-как разгоняемый светом масляной лампы.

За столом с лампой, в центре зала, сидит только один Волк — женщина лет тридцати, с черными глазами, сверкающими ярко и весело, с гитарой в руках. Обликом она неотличима от окружающих ее степняков — те же жесткие, словно из металла отлитые черты смуглого лица и черные крупные завитки волос. Разве что на черных одеждах с меховой оторочкой нет никаких знаков — ни воинских, ни родовых. Хейтиле, женщина-воин и знаменитый на всю орду скальд, не по-женски уважаемая этими «настоящими мужчинами», — ни один из них не осмелится притронуться к ней без ее согласия. А голос у нее сильный и звонкий, и совсем не такой низкий, как почему-то хочется думать, глядя на ее облик, и голос этот, в сочетании с резкими аккордами гитары, без труда покрывает беспорядочный шум в зале.