Изобретая все на свете

— Которые принадлежат нам всем! Никому! Маркони, — я сплевываю, чтобы напомнить Ей, — всегда был изобретателем вдвое хуже меня.

Она ерошит перышки и смотрит на меня, не мигая. Я втягиваю голову в плечи, чтобы замять последние слова, грубый промах.

— Маркони, — напоминает Она, — уже шесть лет как умер.

Она уставилась на меня пустым взглядом, и я стараюсь, ради Нее, вообразить Маркони в ситуации, где он проявляет благородство. Ласкает детей или заботится о престарелых родителях. Пытаюсь представить, как Маркони останавливается полюбоваться цветущим полем лилового мышиного горошка. Маркони нагибается, вдыхает аромат, улыбается, но все равно в его левой руке мне видится белый шарф, развевающийся на ветру как знамя победы.

— Прошу тебя, — наконец заговаривает Она, — не будем вспоминать об этой старой истории, милый.

Ее глаза по-прежнему не мигают. Она говорит со мной, и Ее слова как гром, как молния, испепеляющая мои горькие мысли о Маркони.

Брайант-парк похож на сон. Мы одни, вопрос ускользнул прочь от своих ответов. Она заканчивает свой ужин, а я тем временем наблюдаю, как в остывающем воздухе становится заметным пар дыхания.

— Холодает, — говорю я Ей.

— Да.

— Может, ты переберешься в отель? Я могу устроить для тебя на подоконнике отдельную коробку. Там будет теплее. Завтра Новый Год.

Она обдумывает предложение. Она мало похожа на других птиц, толкущихся у меня на подоконнике.

— Пожалуйста. Я беспокоюсь.

— Хм-м.

Она задумалась.

— Возвращайся со мной в отель.

— Прошу прощения? — произносит низкий мужской голос. Голос явно принадлежит не Ей.

Я поднимаю глаза. Передо мной усталый полицейский. Голова у него почти такой же величины, как у бронзового Гете. Плечи втрое шире моих. В руках у него тяжелая дубинка ночного патрульного. Не увидев поблизости других людей, он, как видно, решил, что я обращаюсь к нему. Эта мысль смешит меня.

Любой проходящий мимо человек решил бы, что я, сидя один в пустынном парке, разговариваю сам с собой. Вот что мешает мне иметь дело с большинством людей. Их слух и зрение, да и все их чувства настроены принимать информацию в очень узком диапазоне частот. Я, как могу, собираюсь с духом.

— Глаза в глаза тебе сейчас не я ль гляжу проникновенно, и не присутствие ль вселенной незримо явно возле нас? [4]

— Бога ради, о чем это вы? — спрашивает полицейский.

— Гете, — поясняю я, кивая на статую за его плечом.

— Двигай-ка домой, старикан. Поздно уже и холодно. Ты здесь до смерти простудишься.

Старикан! Она все еще сидит на углу пьедестала бюста. Голову отлил Карл Фишер в 1832 году, затем она какое-то время находилась в Гете-клубе, здесь, в Нью-Йорке, а потом они передали ее в музей искусств Метрополитен. Музею она была ни к чему, потому он несколько лет назад «пожертвовал» ее Брайант-парку. Голову Гете гоняли с места на место почти столько же, сколько меня.

— Я-то знаю, каково тебе, — обращаюсь я к голове.

Гете молчит.

— Давай, старина, — говорит полисмен, нагибаясь, чтобы ухватить меня за локоть.

Кажется, меня выпроваживают из Брайант-парка.

— Этот шут понятия не имеет, кто я такой, — говорю я ей. — Он принимает меня за бродягу.

Она присматривается ко мне, словно мерку снимает. Она одна все видит сквозь наслоения прожитых лет. Она гордится мной.

— Почему ты ему не скажешь? — спрашивает она. — Ты изобрел радио и переменный ток.

Гете наконец вступает в разговор.

— О, да! — произносит он саркастически. — Не сомневаюсь, он бы вам поверил.

Полицейский никого из них не слышит. А если бы и слышал — Гете прав, он не поверил бы ни единому слову.

— Вы, верно, король Англии, — говорит коп. — Мы здесь каждую неделю подбираем с десяток королей Англии.

Он обхватывает мой локоть своей медвежьей лапищей и направляет меня прямо к выходу из парка. Я остро чувствую, что сопротивление бесполезно.

— Ты со мной? — окликаю я Ее, но, обернувшись к пьедесталу, вижу, что Ее уже нет. Единственное, в чем не приходится сомневаться — крепкая хватка полицейского. Голубка моя улетела, захватив с собой все, что я знаю — отель «Нью-Йоркер», Смиляны, голубей, мою жизнь знаменитого изобретателя.

— Вы меня об этом уже спрашивали.

— Да, но мы просто хотим удостовериться. Итак, вы утверждаете, что не помните, чем занимались 4 января, и в то же время уверяете, что наверняка не заходили в этот день к мистеру Николе Тесле, бывшему в то время постояльцем вашего отеля. Мы хотели бы знать, почему вы так уверены, что не были у него, если вы не помните, чем занимались?

— Понимаю.

— Почему бы вам не рассказать нам все, что вы помните?

— Мистер Тесла не сделал ничего плохого.

— Почему бы просто не рассказать нам, что вы помните?

ГЛАВА 2

— …Эгей? Эй?

Действие эпизода на этой неделе начинается в Богемии, в глуши, в глубине лесов (скрип), не нанесенных на карту, над рекой (шорох), из которой никто не испил воды, а все следы человеческого жилья поглотили (шелест) заросли. Именно сюда упрямец Франк Дэвис привез молодую жену! Не оборвется ли медовый месяц раньше времени? Ха-ха! Но постойте? Что я слышу? Тук-тук. Тук-тук. Звук долетает из чащи, такой густой, что даже открытые в ней тайны никогда не выходят из нее живыми. Ха-ха-ха-ха! Тук-тук-тук.

— Эй, Франк? — тонкий испуганный голосок Дельфины Дэвис раздался в темноте под деревьями.

Он доносится с поросшего мхом пригорка, где они с Франком устроили пикник. Потом Дельфина задремала, а проснувшись, не увидела рядом Франка. А солнце уже склоняется к горизонту.

— Франк! — Дельфина заорала бы, если бы умела. — Франк!

— Дельфина! — слышит она в ответ. Голос доносится издалека, но теперь хотя бы ясно, куда идти.

Глубоко вздохнув, она шагает в лес и на минуту замирает.

— О, как здесь темно. Я ничего не вижу!

Ву-у-у — у деревьев черные стволы, а густое переплетение странной листвы не пропускает лучей вечернего света. Едва сделав шаг, она тут же спотыкается:

— Ай!

Как будто кто-то хочет сказать ей: «О Дельфина, не ходи одна в лес!» Ха-ха. Чтобы не упасть, она опирается на толстый ствол дерева.

— Как странно, — говорит Дельфина, — у него теплая кора… — Она отдергивает руку, пораженная необыкновенным деревом. В Богемии все не так, как в Цинциннати.

— Дельфина… — вновь слышит она, и на этот раз голос доносит еще и странный звук: — Худдд! — слышится ей.

Что значит: «Худдд!»? Что он хочет сказать?

Дельфина идет вперед, размышляя на ходу:

— Ну почему он вздумал проводить медовый месяц в глуши Богемии? Все мои знакомые девушки покупают круиз в Нассау или проводят неделю в Париже. Но Франк Дэвис — нет, он не такой, как все мужчины, и, наверно, за это я его и полюбила. К тому же, странное дело, этот лес кажется мне очаровательным, хоть и темноват немножко. Ручаюсь, я навсегда запомню его. Навсегда, — снова повторяет Дельфина и вздыхает, потому что именно этот девиз они заказали выгравировать на внутренней стороне обручальных колец. Навсегда! Ха-ха-ха-ха!

Дельфина идет все дальше, и вот уже и она слышит звук: «тук-тук-тук».

— Должно быть, это Франк!

Ш-ш, ш-ш, ш-ш!

Земля под ногами хватает ее за пятки, словно старается удержать. Храбрая и глупая Дельфина идет на шум.

— Давайте, ребята. Живей за работу!

— Нет, хозяин, мы больше на вас не работаем. Наши боятся. Слишком… слишком много… — Здоровенный славянин-лесоруб умолкает, его пробирает дрожь. Дельфина подсматривает из-за большого дерева. Широкие плечи крестьянина поникли, топор падает у него из рук. Когда он наклоняется, чтобы его подобрать, надсмотрщик поднимает над его головой плетеный хлыст.