Смерть за смерть. Кара грозных богов

– Нынешних просто так бросать или ты слова какие скажешь?

– Скажу! Скажу! – заверил старик. А увидав лицо дружинника, добавил торопливо: – Но после! Бросай пока так!

Даже когда водрузили камень на место, смрад не рассосался, словно бы лес не спешил принимать человечью смерть на себя. Ловчану и Розмичу казалось – запах пропитал насквозь, намертво въелся в кожу. Оба не могли надышаться, обоим мечталось окунуться в любую другую вонь, только бы избавиться от этой.

К тому ж последний труп не помещался, ноги выпирали, хотя пробовали и так, и эдак.

– Ты уж как-нибудь сам, – пробормотал Ловчан, заметив в руках волхва топор.

– Брезгуешь? – ухмыльнулся тот. – А ну, поберегись!

В четыре умелых удара старик перерубил мертвецу колени.

Теперь жертвенный колодец напоминал кадушку с грибами – лежат плотно, битком забит – под самую крышечку.

Волхв окинул обрядовое место придирчивым взглядом и заключил:

– Ну, теперь и позавтракать можно.

От еды дружинники отказались. Да и в землянку спускаться не стали.

Старик понимающе хмыкнул и предложил расположиться на самой поляне. С резвостью мальчишки домчался до своего жилища, вернулся ещё быстрей – словно глиняная бутыль жгла руки.

Ловчан опознал вчерашний подарок, глянул на волхва с благодарностью. Розмич тоже узнал и усмехнулся – лучшего случая употребить это вино вообразить невозможно.

Питьё оказалось багряно-красным и терпким. Не будь рядом волхва, Ловчан сказал бы, что это шутка богов. А так – пришлось прикусить язык и наслаждаться молча.

Тишину нарушил волхв. Он довольно отёр губы рукавом, глянул на выкатившийся блин солнца и сказал со вздохом:

– Со временем всё забывается. И боль, и радость… и обряды. Вот вы жертвенный колодец не сразу опознали, хотя не так давно, в пору моей юности, каждый словен знал и умел требу эту навьим богам подносить. Что же теперь?

Старец замолчал, а Ловчан подтолкнул. Не столько из любопытства, сколько из уважения к старости. Ей ведь зачастую ничего не нужно, лишь выговориться.

– Что «теперь»?

– Измельчали словены. Растеряли злость, позабыли отвагу… И требы всё чаще петухами да козлятами кладут, не врагами – нет! Скоро совсем обмягчают, будут бескровно – хлебами да медами.

– И чего в этом дурного?

– Чего-чего… – волхв даже нахохлился. – Думаешь, бог войны тоже одним только хлебом наестся? Впрочем, не об этом… Ведь что, если поразмыслить, происходит?

– Мельчаем и мягчаем, – повторил Ловчан не без хитринки.

Зато старик был серьёзен, как секач, ведущий подсвинков на водопой.

– Не о том смеёшься, воин. В прежние времена при каждом капище жертвенный колодец строили. И врагов пойманных в ту яму бросали. Почему, думаешь, колодец этот с водой подземной соприкасаться не должен?

– Чтоб остальную воду не потравить, – отозвался Ловчан.

– И это тоже, – кивнул волхв. – Но главное в другом. По этой воде душа врага в Иной мир уйти может. А ежели нет воды, то душа тут, в колодце, останется. А что это означает? – ответа дружинника старик не ждал, сказал сам: – Значит, враг заново на свет Этот не народится. И коли не станут враги рождаться, некому будет земли наши разорять. Ну а ныне что словенский люд творит?

– Что? – подал голос Розмич.

– Просто так сечёт. А тела либо в землю закапывает, либо сжигает, либо вон… воронам на пир оставляет. И мало кто задумывается, что тем самым помогаем чужому племени! Пройдёт пара годков, и этот супостат как ни в чём не бывало обратно на Этот свет вернётся. А через десятка два с мечом к нам придёт.

– Ну… – протянул Ловчан, глаза блеснули озорством. – Тебе, дед, с кульдеем нашим поговорить надобно. Вы быстро общий язык найдёте.

– Кто таков? – оживился волхв.

Ловчан прыснул в кулак, а Розмич осуждающе покачал головой:

– Не слушай его, волхв. Глупости говорит.

– И всё-таки кто таков этот кульдей? – настаивал старик.

Розмич ответил нехотя. После случая на Онеге, когда ромейку пришлось за борт кинуть, рыжебородый Ултен весь мозг съел. Лучше бы песни свои кульдейские, про котов с монахами, пел… или молился. А по-волховски выходит, что пролив кровь гречанки в воду, ей как бы новую жизнь пообещали, вдруг – свободную и счастливую?

– Скотт из свиты Рионы, жены князя Олега. Он священник. Только не нашим богам поклоняется и не скоттским. У него тот же бог, что у ромеев.

– Распятый? Слышал, слышал… – старик усмехнулся, глянул на Ловчана с укоризной. «Вот ведь человек! С виду вовсе не тупой дружинник, – прикинул волхв, – а такую пакость затевал! С жрецом христьянским свести!»

– Христьяне вообще ничего в жизни не смыслят, – молвил он затем. – Говорят, всех врагов прощать нужно. От того и погибнут, помяните моё слово!

– Ултен по-другому думает. Уверяет, что рано или поздно весь мир новому богу поклонится. И словены тоже. Потому что этот бог всех без разбора любит. И женщин, и мужчин, и ромея, и хазарина.

Теперь старик и на Розмича глядел с подозрением. Но так и не понял, шутит воин или говорит всерьёз.

– Если словены Христу поклонятся – вымрут. И без того податливей хлебного мякиша стали. Куда ж дальше?

– По-твоему, прощать глупо?

Волхв насупился, обхватил руками плечи, будто под ярким солнцем холодней, чем во льдах. Сказал с великой неохотой:

– Обряды забывать – вот что глупо.

– Так ты поэтому в такую глушь забрался?

– Нет. – Голос старика прозвучал спокойно, но было в нём нечто особенное. Как показалось Розмичу – запредельное.

Глава 7

День выдался ясным. Солнце, хоть и взобралось на небосвод недавно, палило. Будто лето и не собирается покидать эти земли, будто осень не осыпала позолотой редкие лиственные дерева.

Птицы уже не просто щебетали – голосили вовсю. Удивительно, но в Алоди или в других краях Розмич не замечал за птахами подобного буйства. Здесь же, близ белозёрского капища, сплошной птичий базар.

Зато Ловчану этот шум, как бывалому мореходу качка – дружинника разморило. И спал он крепко и, похоже, давно.

– Это капище с незапамятных времён стоит, – вновь заговорил волхв. – Даже не знаем, кто заложил и освятил. И с тех самых пор моя семья за местом сим присматривает. Я старший в своём роду, оттого и пришёл сюда. Прежде дед обряды творил, ещё раньше – прадед. Теперь вот… мне поручено. В белозёрском посаде семья осталась, грустно вдали от них, но что поделать?

– Вот как? А я думал, волхвами только неженатые становятся, – искренне удивился Розмич.

– Скажешь тоже! Неженатым – вон, даже репой гнилой торговать не доверят. Человек только тогда человек, когда делом доказал. Семью обрёл, детей и внуков народил. Жизнь повидал – всего хлебнул. Это только у христьян, слышал, малолетки враз жрецами становятся, от мира затворяются уже в юности – за крепкими стенами… А на бога нашего глянь, – указал он кривым перстом на чёрный издолб. – Думаешь, богатства, которыми Велес заведует, только в горностаевых шкурках меряются? Или, по-твоему, Велес бабы в руках не держал? Держал! И не одну, и ещё как держал! Так что ни разу не женатым в волхвы путь заказан.

– А что с вепсами, то бишь весью, не поделил?

Старик прищурил глаз, чем живо напомнил Розмичу другого, мурманского Велеса. Одноглазый бог князя Олега плутоват, вот и служитель капища, судя по всему, не так прост.

– Война у нас, – неожиданно серьёзно изрёк тот. – Четвёртый год. Или пятый… Не даёт покоя это отродье.

– Почему?

– Не любы мы. И боги наши. И обряды. Чужие мы им, а они – нам.

Дружинник покосился на распластанный, как гигантский блин, тёмный камень, точно скрывающий вход в самую навь, поёжился. Собеседник перехватил взгляд, тут же пояснил:

– Не в этом дело. Они и другие капища разоряют. И обряды, даже самые мирные, испортить норовят. Вообще словен с Белозера всячески выживают.

– С нашей земли нас же гнать?

– А! Вот тут самая соль! Возомнили, дескать, не наша земля. Дескать, пришлые мы.