Изобретая все на свете

Он указывает на окно, за которым спит Катарина.

— Мы очень далеко от всего, что знаем.

— Да. Представь нас на глобусе. Крошечная точка, торчащая в океане. Мы почти забыты.

Роберт поворачивается к оставленной нами комнате.

— Дальше самых дальних мест. Подумай, как путешествует наша мысль. — Мы всматриваемся в темноту ночи, и в моих глазах возникает узор, как будто я вспоминаю сон или, может быть, еще смотрю его.

Я подбираю под себя ноги и разворачиваюсь в оконном проеме лицом к Роберту. Чуть помедлив, Роберт делает то же самое, так что мы становимся похожими на двойную виньетку в книге или на пару горгулий. Мы смотрим друг другу в глаза. Шесть или семь минут — так немного в сравнении с днем, месяцем или десятилетием — собирают и спрессовывают в себе годы. Вообразите, если бы кто-нибудь сумел вскипятить все сложности жизни, выпарить на медленном огне осадок веков, пока не останется одна капля с богатым и терпким ароматом тайны. Ни Роберт, ни я не заговариваем. Может быть, темнота или одиночество позволяют нам смотреть друг на друга так честно и так долго. Может быть, это тишина ночи позволяет нам молчать, или, может быть, все потому, что наши мысли нельзя озвучить.

В конце концов Роберт первым закрывает то, что открылось было, разбирая эмоции, как горсть мелочи. Вот никель — Катарина. Четвертак — ревность. Дайм — ее любовь. Пенни — моя работа. А вот, совсем отдельно, любовь каждого из нас к каждому — совсем другое дело.

— Никола, — говорит он, — ты неимоверно дорог нам обоим.

И при этом признании хорошо знакомая мне стена смыкается вокруг меня. Ему надо было молчать, чтобы я мог не замечать или хотя бы оставить неназванным то, что выросло между нами. Но он заговорил, и я увидел, что Роберт — не мое сердце, не мои легкие. Катарина — не те глаза, которыми я вижу. Я один со сделанной мной работой, и главное, с работой, которая еще не сделана.

— Завтра я уеду, — говорю я ему.

— Так скоро?

— Прости. Я должен.

— Да. Опять. Понимаю.

Роберт поворачивается ко мне, не замечая, что в это время Катарина, которая не спала, а скорее занималась своими ранними утренними делами, входит в буфетную. Она находит нас здесь. Катарина хранит свои секреты от нас обоих. Я оборачиваюсь к ней, и мы спокойны, мы снова — треугольник. Наши глаза, все три пары, переходят от одного к другому, скачут от Катарины к Роберту, ко мне, как руки, шарящие во впадинах, податливых и запутанных.

Я дышу ровно. «У меня всё под контролем, — говорю я себе. — Завтра я уеду». Но сегодня я дышу и смотрю, как они оба, Катарина и Роберт, телеавтоматически повинуются.

Луиза возвращает листки в то самое место, где нашла их — под бумажной папкой с ярлычком: «мысли; „луч смерти“ и потенциал спасения человеческих жизней». Она бережно касается бумаги, чтобы не потревожить выведанного секрета. Он любил. Под этой папкой кипа других. Она перебирает их большим пальцем, читая надписи: «Фотографическая мысль», «высокочастотное излучение», «земной резонанс», «электрический полет», «двигатель с дисковой турбиной», «как сделать молнию», «создание и предотвращение землетрясений», «усилитель электрической энергии с катушкой Теслы», «высокочастотная осветительная система», «трансмиттеры-усилители», «приемники свободной энергии», «антигравитация». Все эти заголовки ей ничего не говорят.

Она начинает беспокоиться, долго ли она читала? Мелькает мысль, что, наверно, пора уходить. Он скоро вернется. Она поправляет папки и уже поворачивается, чтобы сделать то, что нужно — уйти, — когда на глаза ей попадается маленький аппаратик. Не больше тостера, он засунут в одну из ячеек между шкафчиками мистера Теслы. Она впервые видит такое устройство — все из стекла и металла, с множеством контактов, торчащих на крышке, с малюсеньким пропеллером-вентилятором и с разными проводками, подключенными к маленьким медным шарикам, вроде головок гидры. Устройство напоминает Луизе описание из одной радиопередачи. Сюжет назывался «Омар — персидский колдун или Голубой сверчок». Луиза невольно принимается гадать, на что способен этот аппарат. Может быть, исполняет мечты, или превращает в золото все, к чему прикоснешься? Гадать можно бесконечно, и она поворачивает в рабочее положение четко обозначенный выключатель. Она просто не может удержаться. Она щелкает рычажком.

Первое, что она замечает — глухой стук, будто усиленный звук биения сердца. Она отступает и падает на стул. Устройство оживает, стучит по столу. Луиза чувствует удары, отдающиеся через дерево ей в ноги. Теперь она чувствует запах — маслянистое металлическое тепло, как будто аппарат разогревается, готовясь исполнить то, что он умеет лучше всего. Наконец металлические шарики начинают жужжать и вращаться. Множество шариков на привязи проводов поднимаются на дюйм-другой над столом. Зависнув в воздухе, они начинают светиться.

— Светлячки, — восклицает Луиза и, не раздумывая, протягивает руку, чтобы тронуть похожий на жучка шарик. Она хватает его двумя пальцами. Воздух замирает, но не Луиза. Электричество, энергия, извлеченная из воздуха, входит в ее тело через указательный и большой пальцы, и она вскакивает, опрокинув стул. Кости Луизы оживают, все внутри течет и плещется, словно она путешествует сквозь время. Нью-Йорк. Палеоцен. Меловой период. Юра. Пермь. Кембрий. Пока мир не останавливается.

Луиза возвращается, но уже не одна. Раздается голос женщины. Он звучит в потоке энергии из аппарата. Он течет прямо в мозг Луизе. Сознание разваливается пополам, как яблоко. Луиза смотрит прямо в жидкую красную сердцевину Земли, удивляясь беззвучно машущим крылышкам черной мухи, удивляясь этой женщине.

— Эй? — она слышит, как женщина что-то говорит, и Луиза готова ответить, но тут колени у нее подкашиваются, пальцы выпускают шарик, она падает, хватаясь за первое, что подвернулось под руку — за стол.

Многочисленные бумаги и папки мистера Теслы разлетаются по всему полу. Падая, Луиза еще успевает заметить, как поворачивается дверная ручка номера 3327. Успевает увидеть шагнувший в комнату мужской ботинок с узким носком. Она переворачивается в падении. Вот потолок. Вот над ней сверкающие глаза и дышащие ноздри мистера Теслы, и она, наконец, опрокидывается во тьму.

ГЛАВА 8

Улицы Вест-Оранжа кажутся мисс Паломи ужасно тихими.

— Эй, Хуанита, эй! Кис-кис-кис! — зовет она из-за затянутой сеткой задней двери.

Это повторяется чуть не каждый вечер. Она раскрошила в фарфоровую мисочку кусочек гамбургера, оставшегося от ужина, для своей кошки.

— Сюда, Хуанита, — зовет она, вглядываясь в темноту двора. — Хуанита?

Она возвращается на кухню, продолжая разговор с пропавшей кошкой.

— Знаю, чего тебе надо, — говорит мисс Паломи и достает из буфета блюдце. Отодрав крышечку из фольги, она сливает отстоявшиеся сливки из бутылки молока на блюдечко. Выходит в ночь, останавливается на площадке лесенки, ведущей во двор, и снова зовет: — Кис-кис-кис!

Она звенит блюдечком, ставя его на крыльцо — старый фокус, который она приберегает на случай, если ее кошка вздумает поиграть в дикого зверя и спрячется в кустах на краю участка. Надежда на блюдечко сливок до сих пор неизменно возвращала Хуаниту к дому. Мисс Паломи обводит глазами двор и снова звенит блюдечком. Никого. Хуаниты нет.

Разгибаясь, она поднимает взгляд на темные заросли и на большой дом за ними, через дорогу. Она видит очертания здания. Оно сверкает лампами, работающими на электричестве — редкостная новинка. Из нескольких окошек льется желтый свет, и временами мисс Паломи слышит звон проводов, паутиной протянувшихся над зданием — это они подхватывают поданный на них разряд.