Тролль

3. Твой свет ослепляет меня

АНГЕЛ

У Песси шерсть лезет клочьями, она заполонила всю комнату, так что стулья, занавески и коврики стали совсем серыми. Я пытаюсь бороться с ней с помощью пылесоса, а Песси каждый раз, как только я его включаю, молниеносно устремляется на полку для шляп, взбирается по моему пальто, раздирая его в клочья, устраивается наверху и недовольно смотрит вниз, словно угрюмая гаргулья со стены Нотр-Дама. Он ненавидит звук пылесоса, но я все же надеюсь, что когда-нибудь привыкнет к нему.

Он не кажется больным, вовсе нет, хотя клочья шерсти так и клубятся перед пылесосом.

Я звоню дежурному ветеринару, называюсь чужим именем и описываю, как у Песси лезет шерсть.

— В остальном он здоров и даже игрив.

Доктор с минуту думает:

— Избавляться от зимней шерсти было бы вполне естественно, если бы сейчас была поздняя весна, но…

Я глубоко вздыхаю. Выпадение зимней шерсти. Вот как.

В это время Песси следовало бы крепко спать глубоко под снегом в расщелине между скал, в крайнем случае — красоваться в своей теплой шубке в окрестностях Куопио, пугая жителей. Но моя двадцатиградусная квартира для Песси — все равно что весна, разминувшаяся с календарем.

Доктор предлагает осмотреть собаку, и я обещаю позвонить сразу же, как только уточню свое рабочее расписание. Песси спит на диване, а в моем сердце такая радость и облегчение, что я подхожу и целую его между вздрагивающими заостренными ушками.

ПАЛОМИТА

Очень темно.

У нас есть поговорка: муж в доме — опора, жена в доме — свет. Мне объяснили, что это значит: без опоры дом рухнет, а без света можно обойтись.

Утром, когда Пентти просыпается, еще темно. Когда он приходит с работы, уже темно. Середина дня проходит как краткое серое мгновение.

Здесь обходятся без света. Без жены. Я ему не жена, хотя нас обвенчали. Я наложница. Разве мужчина может хотеть жену и при этом не хотеть детей?

Когда я сюда приехала, я побаивалась Пентти, а он повел меня к врачу и побеседовал с ним без меня — видно, сказал, что я совсем не знаю английского, поскольку доктор со мной вообще не разговаривал, он обращался только к Пентти. Осмотрел как неодушевленный предмет и всунул в меня что-то. Потом Пентти объяснил, что благодаря этому у меня не будет детей, и я заплакала.

Я плакала, потому что совершила большой грех. Я плакала несколько дней, пока меня не наказали за это, но теперь я уже не так страдаю. Грешно так думать, но есть места, куда детям лучше не попадать.

Здесь так холодно.

АНГЕЛ

Он просыпается к вечеру, влезает на подоконник и любуется горящими за окном рождественскими огнями. Он ищет перепелиные яйца, а найдя, скачет, как жеребенок, выпущенный на луг. Он подходит и плюхается рядом со мной на диван, когда я смотрю телевизор, а я вдыхаю исходящий от него запах можжевельника, как духи.

Короткий подшерсток виднеется из-под длинной гладкой шерсти, он так плотно прилегает к телу, будто это не шерстка, а блестящая черная кожа. Грива на голове все-таки не выпала, и издали худой двуногий Песси напоминает карикатурную юношескую фигуру, он похож на человека так же, как герои-животные в детских мультиках. Его небольшие крепкие мышцы работают на редкость четко.

Его движения безотчетно соблазнительны.

Склонив голову набок, он следит за моей рукой, лежащей на мышке компьютера.

Я чувствую, как во мне что-то дрожит и воспламеняется.

АНГЕЛ

Сильное желание мучает меня до боли, и мне наплевать, если это оскорбит чье-то нравственное чувство.

ЭККЕ

Ангел так великолепен, что это причиняет мне боль. Он выглядит как супермен производства «Финляндия-фильм», этакий сплавщик, балансирующий на бревне в пьексах с загнутыми носами, ловким движением багра он справляется с затором бревен, у него светлые кудри, злые глаза, грудь блестит от пота. Я подсаживаюсь к нему, ставлю кружку на стол. В его обратившемся ко мне взгляде — ни малейшего интереса.

— Я — Экке, а тебя называют Ангелом. И это меня, в сущности, совсем не удивляет.

Ангел усмехается.

— Мое настоящее имя — Микаэль.

Я говорю так, будто это только что до меня дошло:

— Ну да, Архангел Михаил.

По выражению его лица заметно, что он слышит это не в первый раз, но я продолжаю:

— Тебе, наверное, известно, что ты — покровитель воскресений. Астрологи считают, что у каждого дня недели есть свой ангел-хранитель. В субботу это Кассиэль, в воскресенье — Микаэль, в понедельник — Габриэль, во вторник — Камилл, в среду — Рафаил, в четверг — Захиэль.

— Это чрезвычайно интересно, — Ангел откликается саркастически, но я вижу, что все-таки задел его. — Особенно потому, что ты забыл ангела пятницы.

— Я совершенно не удивляюсь, что ты хочешь узнать именно о нем. Ангелом пятницы, конечно, является старый честный Анаэль.

Ангел чуть не поперхнулся пивом.

— Ну уж это ты, конечно, сам придумал.

Я улыбаюсь как можно более двусмысленно.

— Да, разные книги в данном вопросе расходятся. Можешь в любой день зайти ко мне и ознакомиться с теми источниками, которые у меня имеются.

Ангел снова смеется и смотрит мне в глаза, впервые наконец действительно заметив меня, а я тороплюсь себя поздравить: «Экке, ты снова это сделал».

ЭККЕ

Ангел боком прижался ко мне, он горячий как печка. Мы в том состоянии «когда-пот-уже-высох», в котором труднее всего найти тему для разговора.

Вечером было проще. Ангел рассказывал о своем детстве, проведенном на Севере, о юности. После третьей кружки заговорил о младшем брате. Между ними — два года разницы. Брат был археологом и отличным фотографом. Год назад его настигла в лесу шальная пуля, причем это случилось, когда охотничий сезон еще не был открыт. В течение нескольких недель о нем не было никаких известий, потом какая-то женщина, собиравшая ягоды, наткнулась на тело. Он лежал с простреленным затылком. Кто стрелял — неизвестно, даже пулю не нашли. Я помню, как накрыл его руку своей, сжал, а Ангел поднял на меня глаза, и мое сердце принялось отплясывать ча-ча-ча.