Текст ухватил себя за хвост (СИ)

откуда ушел, не прощаясь, задумчивый флот,

и первого снега – пусть плачут сомнения приставы,

ведущие память о будущем на эшафот,

пусть тают пейзажи один за другим – неразменными

останутся, брошены ветру, монеты-слова…

Какими ты бредишь, какими бредёшь ойкуменами,

какая из пройденных осеней будет права?…

Листаешь букварь – заклинаешь запретное зарево,

сливая остывшую тьму сквозь небес решето,

здесь в каждой строке листопад начинается заново

и хочешь, не хочешь, а свято уверуешь в то

хмельное мгновение, где так по-детски неистово

раскачивал ветер над пропастью спелую рожь

твоих умолчаний… И дышится аста-ла-вистово

покуда мерещится, здесь и сейчас, что – живешь…

NoЛада Пузыревская

Кстати, разве вы не знали, что истина в спорах не рождается. В споре появляются только испорченные взаимоотношения, а порой и разбитые физиономии. Истина вообще не может родиться. Она просто есть априори, хоть и затемнена нашим себялюбием.

Но её можно проявить в диалоге. Диалог же, это вам не "сползшая повязка с головы на колено". "Сползшая повязка" это от гопоты. Это когда ты человеку про подмену ценностей симулякром, а он тебе в ответ: "сам козёл".

Полагаю, я не одинок.

Трудно вам, люди.

Это будет вернее и по форме, и по сути.

Ну, вот и подтверждение. Будете рубать истину в капусту с плеча – отвечу с радостью.

Неоднократно свидетельствовал – иррациональное скрыто за метафорой и диалогом.

Вообще-то на меня гипноз не действует, и даже, скажу больше, гипнотизеры меня боятся и избегают. Пришлось по жизни столкнуться раз несколько.

Вернее не сказать, что совсем не действует, действует, но неправильно. В транс я впадаю. Но не отрубаюсь, в смысле не теряю сознательности и ли как его там, самоконтроля. Но, вот в этом и заключается моя коронная фишка или фенечка – в транс мы впадаем вместе с гипнотизером. Одновременно, так сказать.

И получается вовсе уж забавно – он пытается управлять мной, а сам полностью 'уходит', притом, что я то, как раз ничего не пытаюсь, и вдруг обнаруживаю, на глубине транса, что я там не одинок. Так, например, случилось, когда меня попытались отучить от курения – сперва иглоукалыватель попытался, а после понимания тщетности – гипнотизер. Вот гипнотизёр, он чего-то почувствовал и сперва попытался отвертеться.

Потом пару раз переносил сеанс. Потом всё-таки взялся, тем более, что в кассу уже было уплачено. Я, когда обнаружил нас в трансе сидящих на полу и чего-то непонятное бормочущих, сперва подумал, что так и надо, а уже потом забеспокоился.

Стало смешно. Потом не очень. Я же не умею выводить из транса. Сам вышел, а его не могу. Но кое-как справился. Весело обсудили создавшуюся ситуацию, и он сказал, чтобы я больше не приходил. А с другим гипнотизёром было еще смешнее.

В метро было. Мне книжка стихов попалась, еду и читаю. При этом покачиваюсь слегка, в такт своим внутренним ритмам ну и ритмам метропоезда тоже. И вдруг дяденька напротив 'уходить' стал. Я его и так и эдак, даже по щеке похлопал слегка. Очнулся дяденька. Ты кто? – спрашиваю. Гипнотизёр, – говорит. Приехали.

'И если никто мне не задал вопрос, откуда я знаю ответ?' – спела однажды культовая рок-группа, и это стало где-то даже парадигмой. Впрочем, парадигмой это было всегда. Ответ не возникает на пустом месте. Собственно, так оно всегда было и так всегда будет.

А вопросов, насколько мне известно, существует всего два. Это, как нетрудно догадаться, пресловутые 'кто виноват?' и 'что делать?'.

Из этого вообще ничего не следует. Потому что если начать рассуждать о поэзии, о музыке, вольно или невольно всё равно придешь к парадигме Творца.

Простая логическая цепочка сразу же упирается в неразрешимую парадоксальность, для разрешения которой необходимо вырваться из плоскости и каким-нибудь образом разорвать герменевтическую ленту Мебиуса. А это, как минимум, чревато.

Стратегический план был прост. Выбор сделан и нечего об этом сожалеть. Сожалеть вообще нечего. И не об чем. Потому что сожаления не стоят выеденного яйца. Фаберже. У Фаберже вообще яйца выеденные. Оба.

Это так говорится. Потому что язык без костей. Мели Емеля, твоя неделя. И декада твоя, и месяц, и квартал. Год уже не твой. Год, он ничей. И пятилетка ничья. Ничья пятилетка, потому что пат.

Или вечный шах. Вечный шах – это вообще красиво. Как и всё вечное. Как вечный двигатель. Только вечный двигатель невозможен, потому что он противоречит законам природы.

А вечный шах не противоречит. Ни законам природы, ни законам социума. Потому что в социуме договорились. В социуме об чём хочешь договориться можно. Если захотеть.

Рената Игоревна поправила прическу и нажала кнопку на селекторе, – Валя, принеси папку по Юничелу. Дверь кабинета открылась и на пороге возникла миниатюрная девица с конским хвостиком и толстенной папкой в руках.

– Проектор в переговорной проверили? Французов сразу туда проводи, и наших собери.

– Всё готово, Рената Игоревна, – девушка излучала непоколебимую уверенность в правильности развития событий, – я проспекты разложила на восьмерых, и охрану предупредила. Рената открыла папку, и девица дематериализовалась.

Презентация протекала бурно. Французы один за другим вскакивали и, яростно жестикулируя, говорили, говорили, убеждая, в общем-то, очевидных вещах. Логистика, однако. А как же форс-мажор? У нас же всё форс-мажор. И везде.

Но можно рискнуть. Риска, особенно на первых порах нет же никакого – затраты нулевые, оборудование, говорят, дарят безвозмездно, то есть даром, да и какое там оборудование – пара компьютеров да пара погрузчиков. А выхлоп, если всё так, как надо пойдёт, до 40% может составить. Впрочем, это, наверное, не у нас 40%. У них. Потому что в их социуме договорились. А у нас это будет как перпетуум-мобиле. Но будет.

Дверь распахнулась, толпой ввалились папарацци, Рената демонстративно, под вспышки, оставила автограф и обменялась с Полем рукопожатием. Потом все двинулись веселым табором в бытовую, фуршет, фуршет… Рената с Полем и Ольгой задержались у стола.

– Вы, правда, верите, что это сработает? – весело спросила Рената, и гости радостно закивали.

– Больше того, сработает на все сто, – Поль смешно залопотал что-то Ольге, и та, приняв позу переводчика, отрапортовала: – Господин Поль говорит, что таких конкурентных преимуществ он нигде в мире не встречал, и очень надеется на внедряемый алгоритм. Об этом в подробностях говорить еще рано, но предпосылки имеются и серьезные разработки выполнены. Очень серьёзные разработки.

Статью написать достаточно просто. Но трудно. Так же как и доклад, презентацию, отчет какой-нибудь, выступление на симпозиуме, лекцию, сочинение школьное. Так же как и спич какой-нибудь в стихотворной форме, тост, поздравление юбиляру, да и сатиру по поводу.

Сперва прикидываешь, что надо сказать, план составляешь, потом тезисы, потом разворачиваешь, иллюстрируешь, не в буквальном, а в хорошем смысле этого слова, а потом и в буквальном можно, если это книжка с картинками.

Это трудно, но не интересно. Потому что это работа. Сразу на ум приходит однокоренное слово из трёх букв. А это слово из трёх букв мне, откровенно говоря, не очень нравится. Вернее совсем не нравится. Я его, это слово из трёх букв, из себя выдавливаю.

Давно, долго, трудно и бестолково. А он обратно просится, поселяется и размножается внутри, как мим репликатор какой. А я его опять выдавливаю.