Текст ухватил себя за хвост (СИ)

Мы с Ириной сидим в отдельном кабинетике, таким образом, что друг друга практически не видно. И это очень хорошо. За день обычно перекидываемся парой фраз, кроме ритуальных 'здрасьти, досвиданья, кушать подано'. И это хорошо. Это правильно. Это продумано.

Некоторые ребята любят порассуждать про резонанс. Существуют в природе некоторые странные явления, труднообъяснимые, но очень полезные.

Про резонанс я ничего объяснять не буду, полагаю, что грамотности, преподанной на уровне средней школы вполне достаточно для того, чтобы вспомнить, что такое явление существует, и что оно из себя представляет, хотя бы в общих чертах.

Не буду я также рассуждать про катализатор, детектор, синусоиду, даже про число пи рассуждать не буду, я буду только констатировать наличие, отсутствие или изменение чего бы то ни было.

Я же не претендую на роль учителя, и вовсе не учебник по физике для шестого класса я сейчас пишу, а совсем наоборот, я пишу фантастический роман, происходящее в котором должно противоречить учебнику физики за шестой класс. На первый взгляд.

На второй противоречить не должно, а при внимательном и тщательном рассмотрении ничто ничему вообще противоречить не должно, все внутренние противоречия должны разрешиться, и картина мира должна стать стройной, непротиворечивой и предсказуемой.

Но не такой, как была. Это для того, чтобы чтение не было бессмысленным занятием. И бессистемным. И чтобы вы, прочитав, подумали – вот оно как бывает, оказывается. И наступил резонанс.

Есть у Игоря Николаевича тайная страстишка – любит грешным делом пульку расписать. Со старых, еще студенческих времен, вернее, даже еще и раньше, в школе освоил он эту премудрость, и тогда же еще понял, что он знает, что в прикупе лежит. Или как бы почти знает. Бывают дни, когда появляется это чувство, что ухватил бога за бороду.

Бывает и наоборот. Но он этим никогда не злоупотреблял, играет только по маленькой, только в кругу хороших друзей. Раньше это было типа преферанс по пятницам, сейчас он это делает пореже, пару раз в месяц получается провести вечерок, вернее обычно это на почти сутки затягивается.

До одурения. Кофе, сигареты, малая толика коньячку, бутылка на нос за сутки почти – это и есть малая толика, потому что это не пьётся, а так, дегустируется, пара глотков за кон.

Что именно лежит в прикупе, какие конкретно карты, Игорь не знает, но есть ощущение, его это игра, или не его, и ощущение, надо сказать, практически безошибочное. И расклад. Он и расклад тоже понимает, поэтому в молодости случалось и с каталами на катране побаловаться, и ничего, в штанах ушел, даже с маленьким наваром.

Потому что считать то он умеет, и то, что ребята знали и вкладывали, ему как-то было фиолетово, что ли. Лежит расклад, можно рискнуть, а зачем. Расклад-то сделанный. Да и не в каждую раздачу расклад кладут, так что иногда проходила своя игра.

Но не увлёкся он этим, не засосало, хотя мог бы и безбедно существовать, если бы втянулся, до поры до времени, конечно.

С Родиной у нас весьма своеобразные отношения. Я ее не трогаю, и она меня таки не обижает. Иное с властью. С властьпредержащими мы иногда испытываем друг друга на прочность. Поскольку моратория мы не подписывали, иногда меня прорывает.

Их тоже иногда. А основная причина из того разряда объяснений, когда говорят: это хуже преступления – это ошибка. Чем больше все меняется, тем больше все остается неизменным.

Но, в общем и целом нейтралитет держим. Пока.

Наша власть неподсудна, внеморальна, амбивалентна, персонифицирована. Подобная общая характеристика нашей власти выглядит настолько странно неприглядной, что может вызвать впечатление настоящего абсурда – так не бывает!

По отношению к подвластному населению российская власть является нелегитимной, насильственной и оккупационной.

Вся рота шагает не в ногу, один поручик в ногу, наверное, он шагает под свой барабан.

Но вот здесь, в конторе, как-то так получилось, что с Родиной мы стали как бы заодно. Душа и Родина едины стало. Между этикой и социальной практикой образовалась необозримая пропасть.

Мы не только трогаем друг друга, мы друг друга поддерживаем. Я тут, можно сказать, Родине служу. На казенном коште. Я даже и сам не понял, как во всё это вляпался. Но теперь уже поздно.

Зато с власть предержащими на прочность мы стали испытывать друг друга куда как интенсивнее. И чаще. В смысле мы теперь всё время друг друга на прочность испытываем в бурном всплеске архаичного, необузданного, еще совсем дикого утилитаризма. Хотя они меня совсем не знают.

Недоумение моментально развеется, если все расставить по своим местам, а кошку назвать все-таки кошкой. Это называется бритва Оккама, и я это еще с детства усвоил, что если есть чего-то непонятное, то и незачем непонятным же это объяснять, а если понятным объяснениям не поддаётся, то тогда и не объяснять лучше, а принять, как данность.

В стремлении быть вместе, выкрикивать одни для всех лозунги, просто быть на глазах у всех выплеснулась вдруг свойственная вообще массовому сознанию и, кроме того, идущая из самых глубин вечевая, соборная, противоположная авторитарной основа русской нравственности.

Я знаю, в них много искренности, благородства, много протеста против всего дурного в этом, надоевшем всем порядке. И надежда на перемены к лучшему. Но я не могу не отметить ту же русскую архаичность в событиях.

На улицы выплеснулись, главным образом, эмоции, массовая психологическая несовместимость с гнетущим бытием. А глубоко осознанного, рационально сформулированного в порывах, в движении не очень много.

Может быть, именно социальной аморфностью, то есть неструктурированностью на социальных основаниях, политической незавершенностью нашего движения объясняется и то, что оно 'схлопнулось' так же быстро, как началось. Увы, это не пробуждение – это лишь возбуждение.

И никого из нас они не знают, да и откуда. Нас же, как бы не существует. Нет нас и всё. И не было никогда.

Вредители пришли, а жрать нечего. Потому что никто ничего не посеял. И это правильно. Потому что сеешь, поливаешь, окучиваешь, надеешься на урожай, а вредители пришли и всё сожрали. Жрать нечего, потому что всё вредители сожрали. А средства настоящего, эффективного от вредителей нет.

Вернее есть, конечно, разные эффективные средства, но они вредные. А невредных средств от вредителей никто пока не придумал, а если кто-нибудь придумает, ему сразу дадут Нобелевскую премию. И у него будет, что пожрать. Пока вредители не пришли.

Потому что когда придут вредители, они и Нобелевскую премию пожрут, и никакое эффективное средство тут не поможет. Мне так кажется. А вот когда придут вредители, а жрать нечего, это оказывается и есть самое эффективное средство, потому что вредителям надо что-нибудь жрать, а когда жрать нечего, то нет и вредителей.

Не вредителей, правда, тоже нет, потому что жрать нечего. В общем, все умерли. От голода. И это и есть самое эффективное средство. И невредное. Дайте мне Нобелевскую премию.

– Змей Горыныч выходи, я буду с тобой биться!

– Нашел дурака! – сказала первая голова Змея Горыныча, а вторая настроена более решительно.

– По-моему, тут кто-то хамит.

– Нет, ты только посмотри на этих естествоиспытателей, чуть что, сразу им и биться, нет, чтобы просто животами померяться, – третья тоже не умолчала, он всегда так, всеми тремя головами сразу разговаривает. Биться мне с ним и нечем, меч-кладенец я так и не добыл, но я его на понт возьму, он существо рассудительное, потому что ему есть чем рассуждать. И еще, он существо противоречивое, поэтому нерешительное, да и трусоватое. А вот поговорить он горазд. По разговорам я его и нашел, если честно, слышу, кто-то разговаривает, как будто на троих соображает. Впрочем, именно на троих он и соображал, только вот сообразить то не смог. Придётся ему помочь.