Текст ухватил себя за хвост (СИ)

Вот представьте, что персонаж из четвёртого технологического уклада во второй попал, да не просто так, а во всеоружии. И эти из второго, его добычей решили посчитать, или там пищей. Этот сюжет господа фантасты столько раз смаковали, что мне даже уже и неудобно повторяться.

Мне будет достаточно кнопочку нажать на своём замечательном коммуникаторе, который покоцаное китайское яблоко. Это пока. Дальше это и еще усугубится, а пока и этого достаточно.

И сразу загудят пароходы, зажужжат вертолёты, у кого-то отключится свет, вода, газ, канализация, а у кого-то наоборот. Я же предупредил, что руки у нас длинные, и шутки уже закончились. Седьмой технологический уклад, как же.

Вы не знаете, что это такое и с чем его едят? Да с тем и едят, что его как бы пока и не существует вовсе, а на самом деле всё уже существует и функционирует и… подробностей я не раскрываю, а вдруг вы сами тоже захотите.

Но это уже будем решать мы. На основании точных и объективных данных.

Вы же понимаете. Поэтому, сильно не удивляйтесь, если когда придёт к вам… вот когда придёт, тогда и узнаете. И не узнаете никогда, если не придёт. А зачем?

Оркестр. Каждый оркестрант знает свою партию и виртуозно исполняет, подчиняясь взмаху дирижера, чувствуя и угадывая тончайшие нюансы, сливаясь в экстазе. Рождается музыка, возникает гениальное произведение.

И все оркестранты сопричастны, все являются неотъемлемой частью, все сливаются в экстазе. И слушатели это сразу понимают, и наслаждаются, и сливаются в экстазе, и бурно и продолжительно аплодируют.

А еще бывает, когда собирается тусовка, сейшн. Виртуозы, звёзды мирового класса собираются вместе, чтобы поиграть. И нет дирижера, нет заранее расписанных и разученных партий, а есть тема, и есть импровизация. И все сливаются в экстазе.

Рождается музыка. У этой музыки и названия пока нет, и может быть именно этой музыки больше никогда и нигде уже и не будет, а то что есть, оно есть только здесь и сейчас.

И все сопричастны, и никто никем не руководит, никто не командует, каждый и угадывает, и старается удивить, и сливается в экстазе, и каждый сопричастен этому чуду. И слушатели это сразу понимают, и наслаждаются, и сливаются в экстазе…

И это наслаждение, эта сопричастность к чуду, где никто никому не подчиняется, а наоборот, частью, становится частицей, растворяется, сливается в экстазе, это гораздо острее, таинственней, сладостней, чем даже игра в гениальном оркестре под руководством гениального дирижера.

И никто не главный, никто не лучший, никто не рулит, потому что рулят все.

И все стройными рядами, с радостными воплями, идут, наконец, туда, куда надо. А куда надо на самом деле, не знает вообще никто.

Кроме меня, естественно, потому что я тут демиург, и самый главный. Но я тоже не знаю. На самом деле. Но я же никому не скажу, что на самом деле я не знаю, потому что я один точно знаю, что никакого на самом деле нет.

В общем, так. Ренату – в депутаты. Можно бы и в президенты, конечно, но пока рано. В смысле, партия наша, партия свободы и ответственности, с названием мы пока не определились, поэтому я так условно это обозначил, на выборах, конечно, в Думе Лимонии, или как мы там парламент назовём, получит адекватное количество мест – штук пять, шесть, я полагаю, но это только для затравки.

И чтобы бешеных собак не травить. Потому что политика – дело тонкое, а уж восточная политика, а мы-то, по сути, как были, так и остались восточной деспотией, а восток – он вообще дело тонкое. Это еще товарищ Сухов сказал.

Поэтому Рената президентом всё-таки будет. Виртуальным. Всея страны Лимонии и ближайших окрестностей. Первой среди первых, равной среди равных, главной среди главных. Каплей в океане и океаном в капле. Но не сейчас. И возможно не здесь. И тогда, когда все, наконец, сольются в экстазе.

– Ну и что ты тут понаписал, кто это читать-то будет?

Мы сидим в уютной гостиной, на даче у Босса, Боссу по чину положена уютная гостиная и продвинутая дача, это вам сразу должно было бы быть понятно.

Мы – это я и персонажи, то есть действующие лица этого незамысловатого повествования, кроме уж очень эпизодических, их как-то, наверное, забыли позвать. Я тут присутствую, един в трёх лицах, вернее в двух, потому что я и Антон, это как бы одно и то же лицо, а Маэстро тут нет, потому что он сущность зловредная, и он, конечно, тоже тут присутствует, но как бы незримо. Я тоже как бы незримо, а может и зримо.

Я еще до конца не определился, впрочем, не я первый такое придумал, тем не менее, в плагиате и воровстве идеи меня обвинять не следует, потому что идея эта копирайтом не защищена, да и кто мне претензии предъявлять-то будет?

Опять же я демиург, или где? В хорошем смысле этого слова, а вовсе не каком-то мистическом или еще каком, это я их придумал, а значит я и демиург, и кукловод, и просто папа Карло, в смысле Карабас Барабас.

Конечно, мы обсуждаем, как мы будем жить дальше в этой нашей стране Лимонии, конечно, у нас стол стоит и ломится. Не в смысле ломается, а в смысле, что сервирован он с избытком и с шиком с блеском.

И мы уже приняли не по одной, и ощущение, что за нами наблюдают, у нас пока не исчезло, зелёненькие так и наблюдают за нами с орбиты, но не тащить же их сюда, в приличный дом.

Мало того, что это не комильфо, так я даже и не знаю, сколько их там, войдут ли они сюда все, или только старших офицеров надо было бы позвать, да и не представляю я себе, вообще, как они выглядят.

Может это сгустки какие, склизкие и противные. И чем их прикажете потчевать? Поэтому пусть они там себе болтаются, как болтались, если улетать домой не собрались. А если собрались, то скатертью дорога, и всего им там наилучшего, пусть везет, не трясёт, или как их там, дематериализует, а потом обратно материализует. У нас и без них забот хватает, нам и без них весело.

С ума сойти. Природа смешного такова, что смешного мало. Оно, смешное, возникает именно там, где не ждешь. Если ждёшь, то уже не смешно.

А чего веселиться? – не смешно же (произносить с придыханием и выражением священного ужаса на лице).

– Оп-па! – хором сказали мы на этом месте, потому что не смешно. Самое смешное в том и заключается, что не смешно и всё.

Ну вот, я и стал типа писатель. Потому что написал этот роман. А поскольку он у меня всего-навсего один, значит, он и есть лучший. Ну и худший, естественно, но не будем о грустном. Потому что, по мнению одного очень продвинутого критика, писатель в своих лучших произведениях, как правило, умнее самого себя, и не понимает зачастую, что именно он создает.

Текст, как и любой другой текст, если он претендует на художественность, а этот, надо честно признаться, еще как претендует, имеет и динамику, и пространство и время и еще кое-что.

По-видимому, с типом пространственно-динамической ориентации связана и инерция заложенных в тексте смыслов. Когда, при наличии некоей авторской идеи, из быстро мелькающих нелинейных фрагментов создается целостный образ.

Есть мнение, что возможное разделение текстов на финитные и инфинитные выводит к глубинным основаниям онтологического анализа, числящего за текстом право на реальную жизнь. Текст, как живое существо, заканчивает жизнь, когда автор ставит в нем последнюю точку, или не заканчивает, если эта точка по каким-то причинам не поставлена.

В первом случае смысловой импульс, пройдя ряд трансформаций и осуществившись в ткани повествования, затухает, так и не дотянув до формального финала. Сочинение заканчивается раньше самого себя.