Секретная битва

Караульные сжимали карабины и, задрав подбородки, уважительно поедали придирчивого старика глазами.

Головин был в числе тех, кто встречал Черчилля.

Он никак не мог понять, для чего он нужен тут, на аэродроме. Если бы Черчилль летел в Москву напрямую из Лондона, то это было бы хоть как-то понятно. Головин отвечал за Северо-Западное направление. Как говорится, мало ли что может случиться по дороге. Но неугомонный Черчилль летел в Москву через Каир и Тегеран, где он наверняка тоже улаживал свои дела и укреплял позиции Соединенного Королевства. Черчилль поразительно шустро передвигался по миру. Совсем не как отяжелевший политик, а как молодой фельдъегерь.

Сталин такой прыти себе не позволял.

Головин сопоставил Черчилля и Сталина. Насколько эти два безусловно великих человека не похожи между собой! Взять хотя бы охрану. Если бы Сталин решил выехать куда-нибудь из Кремля помимо Кунцевской дачи, например в Ялту, то уже за два месяца местные органы НКВД совместно с прикомандированными сотрудниками из Москвы отсеяли бы весь неблагонадежный элемент в радиусе двухсот километров. На дальних подступах к сталинской даче развернулись бы два батальона войск НКВД, и еще рота заняла бы позиции на ближних. За каждым кустиком на дачном участке сидел бы сотрудник в штатском, ведя непрерывное наблюдение и будучи готовым решительно отразить покушение на любимого вождя. Везде был бы введен пропускной режим. Территорию поделили бы на зоны, и каждый пропуск давал бы право прохода в какую-то одну зону.

А Черчилль к своей охране относился едва ли не легкомысленно. Совсем не за два месяца до его прилета, а только вчера после обеда прибыли шесть человек из личной охраны премьер-министра во главе с майором Грейвсом. Несмотря на свою мрачную фамилию Graves, майор оказался не занудливым служакой, а веселым и улыбчивым человеком. Едва оглядев помещения, предназначенные для отдыха британского премьера, вверенного ему под охрану, он мельком зашел на кухню, познакомился с поварами, после этого осмотрел подъездные дороги и всем остался доволен. Замечаний и пожеланий он никаких не высказал. Советская сторона все сделала в высшей степени предупредительно, просто по-царски. Майор почувствовал себя совершенно свободным до прилета патрона, поинтересовался, где отведено место для охраны, и вместе со своей командой завалился с вечера спать, наверстывая каирско-тегеранский недосып.

Головин проводил его с откровенной завистью.

Сейчас этот Грейвс стоял вместе с Головиным возле машин кортежа и рассказывал ему лондонские анекдоты, не жалея при этом самого премьер-министра. Головин вполуха слушал майорские байки, то и дело угрюмо поглядывая на лицо своего английского коллеги, гладко выбритое и освеженное французским одеколоном.

Сам Головин не спал уже вторые сутки.

Сталин, страдая ночной бессонницей, отправлялся на отдых только под утро, и вся работа государственного аппарата была подогнана под этот его график. Рабочий день в наркоматах и Генштабе начинался в восемь утра и заканчивался далеко за полночь, часто под утро, так как никому не было известно, какую справку, какой документ и из какой именно инстанции потребует Хозяин в ту или иную минуту. Поэтому все оставались на своих местах, ожидая распоряжений сверху. Цепочка бодрствующей ночами власти начиналась в кремлевском кабинете вождя и, пробежав по наркоматам и главкам, через обкомы, обрывалась где-то в безымянных глухих райкомах и райисполкомах на самом краю империи. Миллионы людей не смыкали ночами глаз, готовые немедленно действовать в соответствии с волей Хозяина.

Головин закончил свои дела в управлении около четырех часов утра, когда дежурный получил звонок из Кремля, что Хозяин отбыл на дачу и всем можно расслабиться. Он успел подремать на диване около часа, потому что в шесть ноль-ноль Власик устраивал последнюю планерку для всех ответственных лиц, обеспечивавших встречу Сталина и Черчилля. Делать ему на той планерке было нечего. Черчилль подлетал с южного направления, где был свой ответственный. Вопросов к Головину возникнуть не могло, но от посещения планерки его никто не освобождал и не мог освободить. Решение о персональном составе оргкомитета принималось на Политбюро, а его членов мало волновали трудности каждого отдельно взятого генерала.

Наконец Черчилль закончил буравить взглядом красноармейцев и двинулся к машине. Головин, думая, что он тут совершенно лишний, не тронулся с места даже тогда, когда Грейвс пригласил его в свой автомобиль.

Он дождался, пока к кортежу подойдет Власик, и спросил своего временного начальника:

— Николай Сидорович, разрешите убыть по делам службы?

Власик обернулся.

— Куда убыть?! Какой службы?! — Он показал глазами на машину Черчилля: — Вон она — твоя служба. В Кремль!

Головин, проклиная про себя и Власика, и Черчилля, и Грейвса, сел в машину и отправился вслед за всеми.

Он хотел спать.

Когда кортеж переехал Каменный мост и сбавил скорость возле Боровицких ворот, Власик остановил машину Головина.

— Филипп Ильич, свои дела у тебя какие-нибудь есть на сегодня?

Умный вопрос. Тем более что от непосредственных обязанностей Головина никакое Политбюро не освобождало.

— Полно.

— Тогда вот что. Ты поезжай, а к двадцати одному — ко мне за получением задачи. Ясно?

— Так точно, Николай Сидорович. Разрешите убыть?

— Давай, Ильич. Не до тебя пока. Жду вечером.

Уже третий год живя в напряженном ритме бесконечного цейтнота, Черчилль думал, что его с аэродрома немедленно повезут прямо к Сталину и переговоры начнутся сей же час. Сталин же дал гостю передохнуть с дороги и пригласил его к себе только около одиннадцати вечера.

На Кунцевскую дачу.

Ровно в двадцать один ноль-ноль генерал Головин и майор Грейвс доложили Власику о прибытии.

— Вот и хорошо, — одобрил начальник личной охраны. — Хозяин сейчас будет разговаривать с премьером, а ты, Филипп Ильич, проводи пока майорa на кухню и покажи ему, что блюда готовятся по утвержденной технологии и с соблюдением необходимых мер безопасности.

На кухне Головин и Грейвс взаимно изумили друг друга.

На длинном кухонном столе стояли готовые к подаче салаты, закуски, напитки, вина и две бутылки любимого Черчиллем армянского коньяка. Капитан, начальник столовой, открыл перед Головиным дверцу холодильника и показал два небольших серебряных ведерка с красной и черной икрой, которую подадут к столу холодной. Повариха в форме НКВД под белой поварской курткой сажала в духовку молочного поросенка на противне. Поросенку предстояло добрый час прожариваться, поливаясь набегающим соком и сухим вином, чтобы образовалась румяная и хрустящая корочка, отломив и попробовав которую самый взыскательный гурман потерял бы дар речи.

Но дар речи потерял не гурман, а Грейвс. Несколько минут он смотрел на приготовляемые яства, вылупив зенки, и безвольно шлепал губами, с которых на пол сочилась обильная слюна. Повара перепугались. Уж не напутали ли они чего? Черт его знает, как там, в этих заграницах, едят и чего пьют? Еще поднимет иностранец скандал, тогда товарищ Берия всем вязы посворачивает и загонит за Полярный круг. И хорошо еще, если в конвой, а не под конвоем.

Наконец минуты через три Грейвс, все так же выпучивая глаза, обвел кухню рукой и спросил:

— What's this?

Головин пришел на помощь поварам, не изучавшим языков:

— Обед товарища Сталина и господина Черчилля. Что-то не так?

Грейвс повернул к Головину ошарашенный взгляд и переспросил:

— И они это будут есть?

— Ну да, — не понял сути претензий Головин. — А что же, нам премьер-министров нечищеной картошкой кормить?

— Извините меня, мистер Головин, — начал понемногу приходить в себя Грейвс. — Мне в самом деле нужно это понять. Господин Сталин так ест каждый день?

Головин не знал, что именно ест Сталин, и перевел вопрос начальнику столовой.

— Ну, да — подтвердил тот, испуганно кивая. — И не извольте беспокоиться, не он один. И из Ставки генералы бывают приглашены, и из Политбюро, и из наркоматов. Никто никогда не жаловался. Никто, упаси Бог, не отравился. У нас все самое свежее.