Сожженые мосты ч.4

Несмотря на весь свой опыт, Араб прозевал нападение. Вырванный из балдахина кусок накрыл его, а следом последовал удар в пах, да такой силы и точности, что он с трудом сдержал крик. Следующий удар пришелся по защищенной шлемом голове — и вот тут взвизгнул уже кто-то другой. Выпустив из рук автомат, Араб без труда отразил еще два удара — термооптика позволила ему засечь местоположение противника даже в кромешной тьме. Взял противника на болевой прием, прижал к земле.

— Сволочь!

— Не брыкайся!!!

Тот, кто только что чуть не лишил его детородной функции (Араб был бы очень опечален, случись такое) замер.

— Ты русский?

— Нет, б…ь, араб! Ты что спросить не могла, прежде чем бить? — он уже понял, кто у него в руках.

— Я испугалась…

— Испугалась… — было и в самом деле больно — я тебя сейчас отпущу. Не брыкайся.

— Не буду.

Хорошо, что не был поврежден термооптический прибор, удар пришелся по каске в лоб, по кронштейну крепления, а не по самому прибору. Кронштейн был сделан солидно, из алюминиевого сплава и держался.

— Что это на тебе такое?!

— Какая разница, ё…

Новый приступ боли едва не согнул его пополам

— Я не хотела, я думала что это эти…

Разбираться было некогда

— Иди за мной.

Пацаны без приказа вышли в коридор, стояли у двери — понятно, добровольно заточать себя туда, откуда с таким трудом вырвались, они не хотели. Араб мельком оценил их — один сухой, крепкий на вид, лет четырнадцать — должен выдержать дорогу, если его нормально одеть и если будет пища. Второй — с лишним весом, ниже этого — может не выдержать. Что же касается девчонки, то он ее не видел, но раз она сумела выломать откуда-то доску и вырвать кусок из балдахина — значит, сдюжит и переход.

— Мы уходим отсюда. Идете за мной, делаете то, что я скажу. Ни звука, никаких вопросов. Пошли!

Перед тем, как выйти из коридора, Араб впервые включил переговорник, позволяющий ему разговаривать с напарником даже если он находится за пять — шесть километров на ровной местности. Эта модель переговорника разрабатывалась для военных и не занимала руки — микрофон крепился на шее, на приспособлении напоминающем ошейник и снимал звук прямо с гортани. Наушник с небольшой антенной вставлялся в ухо.

— Проверка связи — Бес

— Есть — мгновенно отозвался эфир

— Четверо выходят.

— Понял.

Капитан Рахим, командир моторизованного патруля ночной стражи не испытывал особого беспокойства, когда они подъезжали к базару. В конце концов — мало кто осмелится устраивать разборку у базара, откуда расторговывается половина производимого в Афганистане опия-сырца. Базар по негласному соглашению всех противоборствующих группировок считался "общим благом", никакие разборки на нем устраивать было нельзя под страхом смерти. Тут были покупатели, тут был товар, тут было немало золота — и грабежи с убийствами здесь были явно не к месту. Возможно, эта проклятая Аллахом тварь что-то напутала и человек просто нажрался кишмишовки. А может быть — от этой дрянной кишмишовки Аллах и забрал его, как то раз сам капитан купил по дороге в незнакомом дукане целую бутыль, позарился на дешевизну — и едва не умер. Трое суток лежал, не ел, не пил, в желудок как будто кипяток залили — еле втащил на гору свою телегу жизни. На базаре всяким торгуют, надо быть внимательнее, а еще лучше — делать самому или покупать только в известном месте, у родственников или соплеменников.

Лэнд-Ровер выехал на небольшую площадку перед забором, его сильно тряхнуло на неровности, капитан сильно ударился грудью о дугу безопасности, опоясывающую машину сверху.

— Ты как едешь, сын ишака! — капитан сунул кулаком в затылок этому тупому глупому ишаку Султану, который только месяц как сел за руль.

Султан безжизненно повалился на руль, машину снова тряхнуло, она теряла скорость, направляясь к забору рынка…

— Султан, ты…

Машину снова подбросило — что-то попало под колесо, капитан Рахим снова обо что-то ударился. Так ударился, что потемнело в глазах. Он попытался крикнуть — отдать команду, но из горла вырвался только хрип. Потом он почувствовал, что ноги не держат его…

Ударившись на небольшой скорости бампером о забор рынка, патрульный Лэндровер остался безжизненно стоять на месте…

— По фронту чисто — доложил Бес

— Вперед!

Машины была совсем рядом, на такое они не смели и рассчитывать. Машина моторизованного патруля! Все лучше, чем добираться до их машины пешком.

— Делать?

— Делай…

Бес достал из кармана небольшую коробочку, нажал кнопку — впереди что-то хлопнуло, больше это было похоже на хлопок кнута пастуха, взрыва почти не было видно — но целая секция забора начала падать наружу, открывая спецназовцам путь.

— Бегите за нами до машины. Ты старший — ткнул пальцем в грудь Вадима спасатель

Рассусоливать было некогда. Первым добрался до машины Бес, отпихнул со своего места убитого пулеметчика, моментально освоился с техникой. Это был старый авиационный спаренный лентового питания Виккерс калибра.303 — принц Акмаль жалел деньги даже на это. Но пулемет есть пулемет а этот, изначально сделанный как авиационный, отличался очень высоким темпом стрельбы… Чтобы стрелять из пулемета — Бес расстегнул ремешок и снял каску с закрепленным на ней прицелом.

И в тот момент, когда на площадку выскочили заложники — с противоположной стороны, с улицы вынырнул еще один вездеход патруля.

Вадим, ничего не понимающий, но мгновенно сообразивший, что упершийся в них луч света ничего хорошего не обещает, бросился на землю, не забыв пинком сбить с ног жирняка. В следующую секунду с той стороны, откуда они бежали, по прожектору, по рычащему в паре десятков метров вездеходу ударила длинная, пулеметная очередь. Больше это было похоже на трещотку, знаете, такую детскую трещотку которую везешь — а она трещит. Вот только пули были самыми настоящими, свинцовая метель бушевала в метре с небольшим над их головами, и это было по-настоящему страшно, не так как в фильме, или компьютерной игре. Когда летят пули — они издают мерзкий, берущий за душу свист, его почему то слышно даже через грохот пулемета. И вот этот — то свист и был самым страшным — казалось, что каждая пуля летит в тебя.

Бес сориентировался мгновенно — понял, что пулеметчик противника не станет стрелять по своей машине, он не знает, что машина захвачена. Развернув Виккерс, он полоснул по машине противника длинной очередью, и по полетевшим искрам рикошетов понял, что попал. А не попасть было невозможно, сотня метров — для пулемета это не расстояние. В конце длинной очереди взорвался бак, машины здесь были бензиновыми — но не так, как показывают в синематографе — страшный взрыв, море огня. Просто глухо грохнуло — и занялось пламя.

Кто-то подбежал к машине

— Быстро сюда! Бегом!

Стрельба прекратилась так же неожиданно как началась — просто все стихло. В нескольких десятках метров от них занималась пламенем, разгораясь машина, призрачные отблески пламени танцевали в ночи, освещая всю сцену действия изменчивым, каким-то сумрачным светом. Как только закончилось — Вадим сразу поднял голову и осмотрелся. Слева от него кто-то лежал и стонал.

— Быстро сюда! Бегом!

Их спаситель подхватил за руку девчонку, потащил к машине. Сам Вадим вскочил, готовый бежать — и тут вспомнил о том, что он теперь отвечает не только за себя.

— Вставай!

Жирный странно дернулся и застонал еще громче

— Ты что ранен?

— Нет…

— Вставай!

— Я боюсь…

И захныкал — только тут Вадим понял, что он не стонал, он хныкал как девчонка. Сам он помнил, как последний раз плакал в семь лет — после того, как отец выпорол его за вранье. Это были злые и досадливые, душащие слезы, притом как и подобает настоящему сибиряку он не ощутил ни раскаяния, ни осознания своей вины — просто он разозлился и на себя и на отца, такая уж сибирская натура, в Сибири никогда не было ни покорных ни послушных людей. Потом отец его еще не раз порол — но он больше никогда не плакал, а часто потом с вызовом, специально, делал тоже самое, за что его предыдущий раз выпороли. Единственное, чего Вадим боялся — так это исключения из скаутов, почему то ему казалось, что быть отвергнутым обществом, такими же как он пацанами — страшнее этого ничего нет. Но будучи скаутом, не раз попадая с пацанами в самые разные ситуации он ни разу не видел, чтобы кто-то из них ревел. Он помнил, как в прошлом году Гошка упал с обрыва, чудом остался жив, сломал руку, ногу, несколько ребер — но и когда его несли на плащ-палатке, он не позволил себе заплакать. А тут…