Казаки в Абиссинии
Казаки в Абиссинии читать книгу онлайн
Дневник Начальника конвоя Российской Императорской Миссии в Абиссинии в 1897-98 году
Внимание! Книга может содержать контент только для совершеннолетних. Для несовершеннолетних чтение данного контента СТРОГО ЗАПРЕЩЕНО! Если в книге присутствует наличие пропаганды ЛГБТ и другого, запрещенного контента - просьба написать на почту [email protected] для удаления материала
Тысяченачальник пригласил нас завтракать. Дом его находится во дворе таможни и состоит из круга, образованного земляной стеной, в круг вписан квадрат. Оставшиеся сегменты образуют двое сеней, спальню и кухню — квадрат — столовая, приемная, гостиная — все что угодно. На стенах несколько карабинов Гра, ружье Гра-Кропачек с подствольным магазином, копья, серебряный щит, пожалованный расом Маконеном за храбрость, наборная уздечка и две картинки с конфетных коробок французского производства. Нас усадили на возвышение, покрытое коврами, немолодая женщина, в грязной, длинной рубахе, подпоясанной веревкой, поставила перед нами довольно изящно сработанный столик, сплетенный из гладкой соломы. На него поместили круглую корзинку с тягучими блинами инжиры, подали четыре стеклянных стакана, в которые сейчас же налили мутный тэчь, а грязный слуга, абиссинец, руками принес разогретую провяленную баранину с кусками прозрачного, как янтарь, желтого сала. Двое совершенно голых мальчика, лет двух-трех, стояли, выпучив безобразные, животы и таращили на нас черные глаза с коричневыми белками. В двери смотрели любопытные ашкеры. Хозяин притворил эти двери, сделанные из тонких камышинок, прикрытых грубо-обделанной бычачьей кожей. В хижине стало темно. Голые дети, грязная шама хозяйки, два-три клиента, со стоическим хладнокровием смотревшие на московских геразмачей, пьяный аромат тэча, кислая инжира и вонючая баранина — все это не могло возбудить особенного аппетита, но мы, поручики К-ий, А-и, я и классный фельдшер С-н из приличия ели руками жесткую отвратительную баранину, мокали ее в красный перец и закусывали сырой инжирой, запивая все это пресным и пряным тэчем.
— «Бузу малькам», говорит кто-либо из нас, обращаясь к хозяину, — «черт знает какую пакость едим», добавляет тут же по-русски, хозяин приветливо улыбается и кланяется в пояс. По лицу его расплывается довольная улыбка. Около часу сидим мы у тысяченачальника. Тем временем Ато Павлос считает и сдает ящики новым караванщикам.
Из Бальчи мы проехали в Шонкора, где стали биваком на берегу ручья, протекающего в неглубокой балке. Бивак был без дров. За дровами надо было посылать за 15 верст. Разогревали воду для чая на соломе, траве и кизеках…
1-е февраля. Воскресенье. Дневка в Шонкора. Начальник миссии решил 1-е февраля простоять на дневке, чтобы дать время подтянуться новому каравану, сформированному Ато Павлосом в Бальчи.
Офицеры разошлись на охоту и вскоре две желтые антилопы, трофеи поручика Д-ва, украшали нашу кухню. Доктора принимали больных, я занялся ранжировкой своего конвоя и подбором его по мастям. У меня теперь было: пять лейб-казаков, в их числе один трубач, пять атаманцев (один сопровождал караван доктора Щ-ва), в их числе один трубач, два уральца (один при караване доктора Щ-ва) и четыре артиллериста. Лошади у меня оказались следующих мастей: шесть серых, одна рыжая, три гнедых, две вороных, и четыре караковых — вот и подбирай как знаешь! Люди в разноцветных мундирах; лейб-казаки в красных, атаманцы в голубых, уральцы в малиновых и артиллеристы в черных…
Решаю в Аддис-Абебу въезжать в колонне по четыре. Впереди — два трубача на белых лошадях, за ними четыре лейб-казака на серых, четыре атаманца на рыжей и гнедых, два уральца на вороных и четыре артиллериста на караковых. При указании полковника А-ва подбор довольно удачен, тень выходит, но лошади абиссинские, а это, я думаю, не требует комментарий. Немного поводил конвой в шеренге, подранжировал его, потом лошадей пустил пастись в табуне, а людей занял гимнастикой, чехардой, борьбой на стенку и бегом в запуски с переправой через речку. После этого переклеймили мулов, наложив им с левой стороны под гриву букву Р, пересмотрели мундиры, амуницию, выстирали палатку; подбрили сзади по казачьи волосы, глядишь, а уже солнышко спускается за крыши абиссинской деревни — близка безлунная ночь, время пригонять табун, чистить и мыть животных, задавать корм.
День дневки прошел за работой незаметно, наступила ночь. Завтра с утра опять пойдем через эти холмы, желтеющие сухой травой.
2-е февраля. Понедельник, от Шонкора до Чофа-Денса; 3? часа, 19 верст. Мягкая черноземная дорога бежит между полей с сухой травой, опускается в балки, снова подымается и мы углубляемся в Абиссинию. Вправо и влево по холмам видны галласские деревни. Местами поля покрыты зрелой сухой пшеницей и ячменем.
— «Ваше высокоблагородие», восклицает восхищенно толстяк Недодаев, — «да никак взаправдашняя пшеница!» он бежит в поле и рвет пучок колосьев — «пшеница и есть!» «Ну, значит, на масляной блины будут. И пшеница! Только низковата».
Поля обработаны плохо. Целина чуть тронута маленькими плугами, а кругом сухая трава, растущая пучками между мелких черных камней. На пути переправляемся через три речки. На третьей прекрасное место для бивака. Большие смоковницы и мимозы растут по луговому берегу, дальше подъем, сажени на две, еще версты две по полям и четвертый звенящий ручей, на берегу которого растет громадная смоковница. Здесь было место нашего бивака. Топлива опять не было. Галласские женщины принесли в одних и тех же корзинах лепешки кизека и дабо; но на походе это все равно — Абиссиния отучает от брезгливости.
В одиннадцать часов утра наши палатки поставлены, мулы и лошади пущены в табун, лагерная жизнь входит в свое обычное течение.
Около двух часов дня я лежу на своей жесткой койке и читаю газету от 2б-го декабря. Вдруг в палатку мою таинственно просовывается черная голова.
— «Гэта!» тихо говорит незнакомый мне абиссинец, — «дуккуля алле». (Господин есть газели).
Я вскакиваю с — постели и бросаю газету.
— «Уадет?» (где)
— «Безик». «Мольто». (Здесь, много).
Я одеваю фуражку, хватаю трехлинейку и выхожу. Мы идем, т. е. идет только абиссинец — легкой свободной походкой, я бегу за ним, скользя по сухой траве, путаясь в стеблях. Мы проходим берегом реки, прыгаем через глинистые болота, переходим через реку и попадаем на равнину, кое-где покрытую мимозами.
— «Базик-арат «(здесь четыре), говорит абиссинец.
Но газели успели давно скрыться. Напрасно мой проводник вытягивает шею и таинственно говорит; «базик-мольто», их нет ни под мимозами, ни в густой траве. Мы спускаемся к берегу и идем вдоль по реке. Газелей нет. Но я уже не жалею потерянного времени. Болотистый ручей, поросший густыми и высокими камышами переходит в горный поток, с шумом несущийся по каменистому руслу. Дойдя до отвесной вылощенной скалы ручей падает с саженной вышины прозрачным каскадом, рассыпается в бездну брызг, словно расплавленное серебро, летящих во все стороны. А внизу глубокий бассейн, полный зеленоватой влаги, прозрачной и холодной. Какие то неведомые рыбы ходят по дну, серая цапля, с длинной шеей стоит в траве, кусты нависли перистыми ветвями над водой, уголок полон зеленой тени, влажной прохлады, шумящей тайны. Я сел на берегу и долго любовался на каскад и иные каскады, каскады исскуственные, каскады далекого Петергофского Монплезира вспоминались мне.
Я пришел с охоты с пустыми руками. Поручик Д-ов убил газель, доктор Б-н и поручик А-и принесли много пернатой дичи.
Послезавтра мы становимся в виду дворца негуса у Шола. Наш лагерь, как на ладони будет виден из окон императорского дома. Я произвел осмотр обмундированию конвоя. Да, четырехмесячный поход сильно потрепал нашу казенную справу. Сапоги хоть выбрось. От жары кожа потрескалась, третьи подметки отстали, каблуки сносились! Никакая вакса их не выручит. Рейтузы выгорели и стали почти белыми, рубашки протерлись от ремней амуниции до дыр, белые каски загрязнились, фуражки смялись, козырьки потрескались… Нет! в таком виде абиссинский негус не увидит представителей русской гвардии, это почтенный боевой вид, но это не истинный вид щеголя гвардейца. Предписываю завтра же вынуть из сундуков новые рубашки, сапоги, шаровары и фуражки, а эти сдать в сундуки впредь до возвращения. Выдал ваксу, помаду для чистки меди и завтра же начнем приводить себя в столичный вид.