Тайны дворцовых переворотов (др. изд.)

Подобные доводы, на мой взгляд, видимо, и побудили попавшего в ловушку Орлова выбрать из двух зол наименьшее – выполнить "просьбу" заговорщиков. За этот грех, кстати, и наказал Алексея Орлова Павел I тридцать четыре года спустя ссылкой за границу "на лечение". И именно разговор с Тепловым имел в виду герой Чесмы, когда в Вене в апреле 1771 года признался, что "он очень горевал о человеке, у которого было столько человеколюбия, и что он должен был против своего убеждения сделать то, что от него потребовали" ^{232}.

Финал, увенчавший драму, таков. Лидерс, Чертков и, возможно, Баскаков, как и рассчитывал Теплов, опоздали. Вечером из Петербурга приехал с необходимыми инструментами Паульсен, которому Лидерс помог при вскрытии и бальзамировании тела покойного государя. Алексей Орлов приписал короткий постскриптум в своей депеше, и утром 4 июля Федор Барятинский поскакал с ней в столицу. Прежде чем прибыть в Летний дворец, подпоручик по совету Теплова и с согласия Орлова заскочил к Никите Панину. Воспитатель цесаревича придержал немного молодца у себя, чтобы прежде офицера попасть во дворец и "случайно" оказаться свидетелем сцены вручения Екатерине рокового известия. Ничего не подозревавшая императрица приветливо встретила Никиту Ивановича. Оба стали обсуждать государственные дела. Но вдруг царице доложили о курьере из Ропши от Алексея Орлова. Сам ли Федор Барятинский передал Екатерине Алексеевне послание командира или плохую новость принес Григорий Орлов, не суть важно ^{233}. Главное, что Панин находился в ту минуту рядом с Екатериной. Он видел, как помрачнело ее лицо во время чтения письма. Конечно, В. Н. Головина чуть приукрасила фразу государыни, переборщив с патетикой: "Моя слава погибла! Никогда потомство не простит мне этого невольного преступления!" ^{234} Однако в целом реакция молодой женщины отражена верно ^{235}. Екатерина сразу поняла, какое фиаско претерпела, хотя, ошеломленная сообщением, вряд ли сообразила, что Никита Иванович тут сидит неспроста.

Разумеется, императрица пожаловалась ему на роковое "стечение обстоятельств". А умный Никита Иванович, посочувствовав и выждав удобный момент, не корысти ради, а истинно для спасения доброго имени Ее Императорского Величества, порекомендовал царице воспользоваться единственным способом сохранить репутацию незапятнанной. И добавил, что обнародование двух манифестов лучше развести во времени, дабы никто не увязывал введение регентства с ропшинской трагедией. Затем, не смея больше настаивать и мешать матушке-государыне выбирать из двух зол наименьшее, обер-гофмейстер удалился.

А Екатерина осталась один на один с личной бедой. Как долго она терзалась сомнениями, мы не знаем. Но что в итоге предпочла, известно сейчас любому школьнику. Выбирая между репутацией и властью, императрица рискнула пожертвовать добрым именем. Результат данного выбора был закономерен. Злые языки, сперва за границей, потом на родине, не задумываясь указали на нее как на явного организатора цареубийства. И люди поверили им, да и собственной интуиции, шептавшей, что Екатерине выгодно убить мужа, по-макиавеллиевски убрав с дороги неудобного соперника. Понять ее мотивы можно, простить – нельзя.

Прошли годы. В XIX столетии ловкий Федор Васильевич Ростопчин, который при разборе архива Екатерины в 1796 году сумел ознакомиться с двумя письмами Орлова, запомнил их содержание и позднее состряпал для сестры Александра I, Екатерины Павловны, фальшивку: "Матушка, милосердыя государыня! Как мне изъяснить, описать что случилось…"

Не правда ли, обращение будто списано с обоих подлинников? В 1881 году фальшивку опубликовали. За нее ухватился Бильбасов, после и остальные. Орлова и Барятинского заклеймили пьяницами и убийцами. Вдобавок кто-то из самодержцев (Николай I, Александр И, Александр III или Николай II), узрев противоречие между вторым и третьим письмом Орлова (во втором тот сообщал о естественной смерти, а в третьем – о насильственной), оказал медвежью услугу исторической науке и аккуратно расправился с припиской второго письма, чтобы "явная ложь" не смущала историков. Так что тем оставалось лишь интерпретировать степень самостоятельности гвардейцев во главе с Орловым: сами смекнули, или все же матушка-государыня надоумила? Советская власть с интерпретациями покончила раз, хотя и не навсегда: матушка-государыня, безусловно, виновата. Но в конце 80-х вновь вспомнили о самоуправстве Орловых. Дискуссия потекла по второму кругу. В общем, за двести лет имя императрицы потрепали изрядно, причем незаслуженно. Нет, Екатерина, конечно, никакой не ангел, и страшный грех на ее душе есть. Вот только искать его нужно не в Ропше, а в совершенно другом месте. Между прочим, именно твердое намерение преступить ту, иную, запретную черту и предопределило выбор императрицы не в пользу регентства. Но об этом ниже. А пока разберемся с датой сообщения Екатерине о смерти мужа. Почему 4-го, а не 6 июля? Ведь и вездесущий Шумахер тоже называет 6-е число.

Действительно, Шумахер не сомневается, что "императрица узнала о смерти своего мужа только 6 июля вечером" ^{236}. Однако давайте задумаемся, на чем основывалась осведомленность дипломата. От кого проистекала информация о дне, когда императрица услышала печальную весть? Либо от Екатерины, либо от Панина, либо от персоны, вручившей письмо: Григория Орлова или Барятинского. О роли Григория Орлова в ропшинской трагедии Шумахер ничего не говорит, о Барятинском упоминает мимоходом, коснувшись курьерской миссии подпоручика-преображенца. Значит, с ними датчанин не общался. С Екатериной секретарь посольства мог беседовать. Ведь он часто встречался с ней в качестве связного датского посла Гакстгаузена еще до воцарения внука Петра Великого ^{237}. Правда, едва ли императрица Екатерина II отличалась той же откровенностью, что и великая княгиня Екатерина Алексеевна. Аналогичный характер, очевидно, имело и знакомство Шумахера с Н. И. Паниным. Как писал Г. Блок, "в копенгагенских архивах сохранились сведения о том, что недели за три до переворота Никита Панин, один из главных заговорщиков, вызывал Шумахера на тайное свидание в каком-то укромном месте" ^{238}.

Судя по всему, датчанин, полагаясь на конфиденциальность собственных отношений и с Екатериной, и с Паниным, поверил в ту дату, которую ему объявили при свидании оба – и царица, и министр, после чего поиском дополнительного источника не занимался. Зато француз Л. Беранже, не отягощенный "дружбой" с первыми лицами Российской империи, такую попытку предпринял и в итоге сумел чуть глубже проникнуть в тайну. 12 (23) июля 1762 года коллега Шумахера донес в Париж: "On dit, Monseigneur, que I’impdratrice a ignort la mort de Pierre III 24 heures" ("Говорят, сударь, что императрица не знала о смерти Петра III 24 часа") ^{239}. Выражаясь точнее, Екатерина II о кончине мужа услышала или прочитала днем 4 июля 1762 года, ровно через сутки с момента убийства.

Реляцию Беранже уверенно подкрепляют другие документы – корреспонденция К. Г. Разумовского и В. И. Суворова от 4 и 5 июля. Приведем все три письма, обнаруженные О. А. Ивановым в ГАРФ и опубликованные им в девятом номере "Московского журнала" 1995 года (С. 17, 18; 19; 18):

1) Письмо К. Г. Разумовского В. И. Суворову: