Тайны дворцовых переворотов (др. изд.)

Обнародованные во второй половине XIX века оба варианта событий на протяжении полутора веков существуют параллельно, в разной степени привлекая внимание историков. Большинство всецело поддерживает концепцию, обличающую братьев Орловых, совершивших страшное преступление в шестой день седьмого месяца 1762 года. В дореволюционной России дань уважения ей отдали С. М. Соловьев и В. О. Ключевский.

С. М. Соловьев: «…6 июля… пришло известие о смерти бывшего императора, смерти насильственной…» ^{132}

В. О. Ключевский: «Вечером… 6 июля Екатерина получила от Алексея Орлова записку, писанную испуганной и едва ли трезвой рукой. Можно было понять лишь одно: в тот день Петр за столом заспорил с одним из собеседников. Орлов и другие бросились их разнимать, но сделали это так неловко, что хилый узник оказался мертвым» ^{133}.

В России советской все были просто убеждены в том, что составленная В. А. Бильбасовым ропшинская хроника наиболее близка к истине. И никто, даже борец со стереотипами Н. Я. Эйдельман, никогда не сомневался в виновности Орлова, который исполнил «мечту матушки» Екатерины и 6 июля избавил ее от «урода» ^{134}. Традиция чтить трактовку Василия Алексеевича сохранилась и в России постсоветской. Так, Н. И. Павленко считает, что Петра Федоровича не стало 6 июля, а заговорщики «не осмелились бы совершать акт насилия над экс-императором, если бы не были уверены в своей безнаказанности» со стороны Екатерины ^{135}. Ему вторит и Е. В. Анисимов, уверенный в том, что к списку виновников драмы 6 июля «справедливость требует прибавить еще одно имя: Екатерина Вторая» ^{136}.

К квинтэссенции рассказа Шумахера за редким исключением – отношение скептическое. И действительно, трудно поверить, что царица, которой все подвластно в империи, никак не причастна к ропшинскому преступлению. Ну а уж дата 3 июля просто выдает неосведомленность сотрудника датского посольства. Ведь все знают, что в Манифесте Екатерины II от 7 июля черным по белому написано: «В седьмый день после принятия Нашего престола Всероссийскаго получили мы известие, что бывший император Петр Третий обыкновенным и прежде часто случавшимся ему припадком гемороидическим впал в прежестокую колику… Но… вчерашняго вечера получили мы другое, что он волею Всевышняго Бога скончался» ^{137}.

А как это произошло, подробно описано в третьем письме Алексея Орлова: царь-батюшка и охранники выпили, поспорили, обменялись тумаками, в результате император – задушен. Все вполне правдоподобно. Какие могут быть сомнения?

И все-таки нашелся человек, который, будучи не вполне удовлетворенным аргументами Бильбасова, прочитав рассказ Шумахера, «внушавший к себе известное доверие», предпочел оставить вопрос открытым. Его вывод, высказанный в печати в 1893 году, по существу, можно свести к одной фразе: точного ответа НЕ ЗНАЮ. Человеком этим был Казимир Валишевский ^{138}. Но для профессиональных историков Валишевский – личность странная. Он проповедовал идею, не упуская «…ни одного из серьезных элементов научного исследования… использовать их, не нагоняя ту скуку, которая… является обязательной, согласно требованиям профессиональной этики» ^{139}.

Иными словами, польский историк, опережая свое время, стремился донести до широкой публики подлинную историю не в виде сухо и нудно изложенных фактов, а так, чтобы читатель его произведений мог реально представить себе живые картины прошлого. По большому счету, попытка поляка оживить историю потерпела неудачу. Для оживления необходимо глубокое знание мельчайших деталей быта, хода событий, а также биографий участвующих в них людей. А Валишевский, интересуясь вторым, пренебрег первым и в значительной мере третьим. В итоге получилось то, что В. А. Бильбасов не совсем точно именовал романами, – увлекательное, но поверхностное отображение реальной истории.

И тем не менее, несмотря на все промахи, Валишевский был действительно добросовестным историком. И, как добросовестный историк, он верно почувствовал что-то неладное в опубликованном в 21-й книге «Архива Воронцова» в 1881 году нашумевшем письме Алексея Орлова Екатерине II и что-то стоящее в рассказе Шумахера. Но толком разъяснить свою позицию он не смог. Поэтому от нее легко отмахнулись. А напрасно!

Если задуматься, то на чем, собственно, основывается каноническая версия? На трех письмах Алексея Орлова (одном от 2 июля и двух от 6 июля); Манифесте Екатерины от 7 числа, с которым увязывают письма Орлова от 6 июля; рассказах секретаря французского посольства К. Рульера, искусно намекнувшего на вину Екатерины («Нельзя достоверно сказать, какое участие принимала императрица в сем приключении. Но известно то, что в сей самый день, когда сие случилось, государыня садилась за стол с отменною веселостью» ^{140}); и по сути согласного с ним саксонского дипломата Г. Гельбига. Вроде бы немало. По крайней мере, противостоит этой «глыбе» всего лишь сочинение Шумахера…

Подождите! Давайте еще раз все взвесим. Концепция Шумахера: задушен офицерами по приказу некоторых вельмож 3 июля. Концепция, изложенная Бильбасовым: задушен офицерами во главе с А. Г. Орловым по приказу Екатерины 6 июля. Стоп! Но Бильбасов просто пересказывает версию К. Рульера. Ведь именно тот настаивает на том, что Петра III задушили офицеры Орлова через шесть дней после революции ^{141}.Стало быть, мы являемся свидетелями профессионального поединка не историка с дипломатом, а двух дипломатов.

И Рульер, и Шумахер служили в России секретарями посольств, французского и датского соответственно. Оба летом 1762 года находились в Санкт-Петербурге (правда, А. Шумахер отсутствовал в России с 4 июля по 15 сентября, отлучившись через Швецию в Копенгаген с курьерской миссией) ^{142}. Оба собирали информацию о случившемся в Ропше. Оба составили свои версии, в ряде мест перекликающиеся (упоминания о попытке отравления ядом; о требовании Петром мопса и скрипки; о причастности к преступлению Теплова). Других версий ропшинской драмы мы не имеем ^{143}. Следовательно, нам необходимо сопоставить сочинения Рульера и Шумахера с другими известными прямыми и косвенными фактами, чтобы выяснить, кто из дипломатов выявил наиболее точную информацию и кто из них сумел действительно проникнуть в тайну ропшинского дворца.

Между тем Бильбасов (которого извиняет незнание подлинных писем А. Г. Орлова и запрет Александра III на работу в архивах), а вслед за ним и остальные историки, поступили иначе. Они, произвольно выбрав за основу понравившуюся им концепцию Рульера, подкрепили ее письмами Петра III, Алексея Орлова, Екатерины; мемуарами Дашковой и Манифестом от 7 июля. Разбавили все любопытными деталями «Истории» Шумахера и повествования Гельбига, после чего полученное «блюдо» предложили жаждущей разгадки общественности, которая с энтузиазмом приняла труд российских ученых.

Более ста лет никто не задавался вопросом о качестве приготовленного, пока в сентябре 1995 – феврале 1996 года историк О. А. Иванов не взорвал вековую тишину грандиозной сенсацией: третье письмо Алексея Орлова – фальшивка, сфабрикованная Ф. В. Ростопчиным. И, правда, куда только раньше смотрели его коллеги! Их прямой обязанностью было проверить достоверность этого письма. Хотя бы потому, что два послания сохранились в автографах, а третье – только в копии, да еще с приложением рассказа о том, как Павел I, прочитав бесценное письмо-алиби, бросил его в огонь. Рассказа, делающего из императора, мягко говоря, ненормального человека, если вспомнить, что Екатерина Дашкова в мемуарах, упомянув сей эпизод, процитировала радостное восклицание преемника Екатерины: «Слава Богу! Теперь разсеяны последния мои сомнения относительно матери в этом деле» ^{144}.