Тайны дворцовых переворотов (др. изд.)

Видно, недаром в народе говорят, что гордыня – большой грех. А за грехи рано или поздно расплачивается каждый. Увы, Волынский с юных лет кичился своими аристократическими корнями и родословной, свысока взирал на тех, кто служил в маленьких чинах, и презирал беспородных выскочек. Легко догадаться, кого при подобном мировоззрении заносчивый боярин люто ненавидел – холопствующих шутов, высмеивающих ради забавы патрона все и всех, в том числе и аристократическую спесь. Артемий Петрович просто терял самообладание, если особы данного сорта попадались ему в руки. На снисхождение, тем более на прощение, рассчитывать не стоило. Барин отводил душу до конца, и едва ли кому из «дураков» повезло после экзекуции остаться неизувеченным. К примеру, над мичманом Егором Мещерским, паяцем генерал-поручика и гвардии майора Михаила Афанасьевича Матюшкина, Волынский измывался около суток – в течение 17 и 18 декабря 1723 года. Избив и заперев на ночь в караульной, в ту пору астраханский губернатор усадил на рассвете пленника «на деревянную кобылу» и, привязяв «к обеим… ногам по пудовой железной гире и по живой сабаке задними ногами», продержал на ней целых два часа. Затем «пригвоздил» мичмана «голым телом» к обсыпанному солью льду и не позволял подняться с час.

Понятно, какие чувства господин Волынский начал питать к первому российскому поэту Василию Тредиаковскому, написавшему в угоду А. Б. Куракину по адресу самолюбивого соперника обер-шталмейстера несколько ядовитых эпиграмм. Кабинет-министр отныне относился к стихотворцу не иначе, как к штатному насмешнику, «дураку» руководителя царской конюшни. А с «дураком», то есть, по мнению Артемия Петровича, с «непотребным человеком», можно было и не церемониться. Вот с Тредиаковским февральским вечером на Слоновом дворе никто и не церемонился. Шута наградили зуботычинами соответственно его шутовскому званию. О том, что Тредиаковский к разряду шутов себя не причислял, вельможа, естественно, не помыслил. Оттого и изумился до крайности наглости «дурака», явившегося к герцогу Курляндскому, несомненно, чтобы пожаловаться на своею обидчика. В воображении надменного аристократа сразу же возникла картинка: секретарь Тредиаковский бьет челом Бирону на министра Волынского, и Бирон, заступаясь за челобитчика, тут же при всех предлагает Волынскому извиниться. Снести такое унижение гордый нрав родовитой персоны никак не мог. Позорную сцену надлежало предотвратить любым путем, и сановник, отбросив в сторону приличия, одержимый одной идеей, атаковал ненавистного шута первым.

Пользуясь тем, что Бирон замешкался с выходом, он подошел к Тредиаковскому, спросил о цели визита, затем ударил промолчавшего поэта по щекам, схватил за шкирку и вытолкнул вон из покоя, приказав ездовому сержанту отвезти наглеца «в камисию» под арест. Собравшихся в зале посетителей, конечно же, шокировало случившееся. Впрочем, образумить и остановить Волынского они не пытались. Слишком высокий ранг тот имел. Посему аудиенцию у Бирона скандал не омрачил. Но по окончании приема герцогу, безусловно, доложили о неучтивости кабинет-министра, вынудив Светлейшего хорошенько призадуматься. Волынский же в это время отводил душу в здании главной полиции, где размещался штаб «Машкерадной» комиссии. Подчиненного Корфа и Шумахера солдаты нещадно били палками в присутствии шефа, приговаривавшего: «Будешь ли на меня еще жаловатца и песенки сочинять?!» Избитая до бесчувствия жертва ночь провела здесь же. В среду ее не терзали, ибо в среду 6 февраля 1740 года она в маскарадном платье и в маске декламировала в Манеже (на Адмиралтейском лугу у Зимнего дворца), где праздновалась свадьба Квасника, собственные вирши. С торжества несчастного поэта вновь вернули под караул. Только утром 7 февраля Тредиаковский обрел свободу. Правда, перед тем в особняке Волынского на Большой Морской улице хозяин дома распорядился закрепить преподанный накануне урок добавочными десятью ударами палки и пообещал в следующий раз более жестокую кару ^{76}. Однако следующего раза быть уже не могло. Министр, истязая Василия Кирилловича, даже не подозревал, что в минувший вторник предпочел унизительному покаянию в царском дворце мучительную смерть на столичном Сытном рынке…

Герцог Курляндский посвятил не час и не два размышлению над тем, что же означал демарш третьего кабинет-министра в аудиенц-зале императорского Зимнего дворца. Неужели это – демонстрация силы?! Растущая месяц от месяца симпатия государыни к Волынскому свидетельствовала в пользу такого вывода. Иное объяснение – нервный срыв – выглядело не очень убедительно, учитывая место происшествия – резиденцию монарха. Хотя Артемий Петрович обладал на редкость импульсивным и необузданным характером, все же с трудом верилось в то, что он способен из-за каприза нарушить в жилище Анны Иоанновны нормы придворного этикета. Поневоле Бирону приходилось выбирать из двух зол наименьшее: либо пассивно уповать на «авось обойдется», либо предпринять что-то решительное, сыграв на опережение.

Судя по всему, фаворит Анны Иоанновны чего-то не учел, рекомендуя императрице весной 1738 года А. П. Волынского в качестве кандидата на образовавшуюся после кончины П. И. Ягужинского вакансию – пост третьего кабинет-министра (первый – А. М. Черкасский, второй – А. И. Остерман). Герцог тогда оценил независимость и энергичность обер-егермейстера (с 3 февраля 1736 года), возглавлявшего к тому же Конюшенную канцелярию, не боявшегося идти на конфликт и отважно пикировавшегося с князем А. Б. Куракиным, шефом Придворной конюшенной конторы, от которой 14 мая 1736 года и отпочковалась новая структура, координировавшая деятельность казенных конских заводов. Куракин возненавидел строптивого и неуживчивого коллегу, стремившегося к абсолютной самостоятельности. Бирону же сия манера поведения весьма приглянулась. Ему как раз требовался упрямый вечный спорщик в Кабинете министров, дабы гасить политическую активность хитрого вице-канцлера А. И. Остермана. Поэтому 3 апреля 1738 года Волынский и удостоился важной должности ^{77}.

Но герцог ошибся, и ошибся не в Артемии Петровиче, а в Андрее Ивановиче. Волынский полностью оправдал ожидания Светлейшего, дразня и провоцируя на ссору вице-канцлера по поводу и без повода. А вот реакция Остермана оказалась необычной. Немец уклонился от дуэли и добровольно уступил лидерство бойкому сопернику. В результате Кабинет не обзавелся нужным Бирону равновесием, зато Волынский в кратчайший срок и без особых проблем стал официальным докладчиком от правительства при императрице. И, что хуже всего, царице понравилось общаться с ним, министром толковым, галантным, инициативным. Фаворит с тревогой замечал, насколько быстро складывались дружеские отношения между его протеже и его фактической супругой. Конкурент Остермана на глазах превращался в конкурента Бирона, не на альковном фронте, разумеется, а на политическом.

Опасность того, что герцога в один прекрасный день разжалуют из главы русского правительства в русское подобие заграничного принца-консорта, все больше и больше волновала некоронованного короля России. В июле 1739 года он не постеснялся проверить на прочность расположение Ее Величества к Волынскому, увы, с неутешительным для себя финалом. Князь Куракин подговорил трех конезаводчиков, уволенных директором Конюшенной канцелярии 11 декабря 1738 года за профессиональное «неискусство», обратиться за милостью и судом к государыне. Та челобитную Кишкеля-отца, Кишкеля-сына и зятя первого – Людвига (двое смотрели за конюшнями в Хорошево, третий – в Пахрино) отдала Волынскому, велев написать собственную версию событий. Кабинет-министр бумагу подготовил, включив в текст помимо сентенций о нерадивости и плутовстве жадного до казенных денег семейства намеки на неких интриганов, манипулирующих ропотом недовольных. К документу прилагались тезисы о том, «какие притворствы и вымыслы употребляемы бывают» при дворах монархов и в чем состоят принципы «безсовестной политики». Перечень вкупе с ответом позволял сразу же угадать, в кого метил Артемий Петрович. В Остермана, конечно же. Лица, успевшие ознакомиться с опусом царского докладчика (А. М. Черкасский, К. Л. Менгден, И. Х. Эйхлер, И. Г. Лесток, К. А. Шемберг), тут же называли имя главного интригана империи.