Дипломатическая быль. Записки посла во Франции

— Дубинин, а где ставится подпись нашего представителя под документами?

— На нашем альтернате, с левой стороны.

— Вот вам лист бумаги, — не унимался министр, — покажите это место пальцем.

Я показал. После такого экзамена мне последовало указание подавать на следующий день документы на подпись.

В тот же день вечером я воспользовался приемом в нашем посольстве, чтобы сообщить об этом шефу протокола Кэ д’Орсе, который выступал в такой же роли с французской стороны, и попросил его помочь мне как новичку, а быть может, даже устроить небольшую репетицию непосредственно на месте, в Елисейском дворце, перед подписанием. Он, конечно, согласился.

— Кстати, — заметил я, — как будет с ручками для подписания?

Тут мой француз гордо вскинул голову и суховато произнес:

— Что за вопрос? Вы — гости Франции!

Я поспешил поблагодарить. Однако, отойдя, я тотчас подозвал нашего советника И. А. Большагина и сказал ему:

— Подписание «Принципов» состоится завтра в 11 часов. С утра зайдите в магазин, купите пару приличных ручек, проверьте, пишут ли они, и заранее приезжайте к Елисейскому дворцу. Я договорюсь, чтобы вас пропустили в зал подписания. Устройтесь где-нибудь за шторой и следите за мной. Если я подам вам знак, подойдите ко мне с ручками.

Я и сейчас не готов объяснить, почему я так поступил. Просто подчиняясь какому-то внутреннему импульсу, желанию ничего не упустить в новом для меня задании.

Следующий день начался с беседы в Елисейском дворце в расширенном составе, затем перед самым подписанием был небольшой перерыв, и шеф французского протокола пригласил меня в зал подписания для репетиции. Зал был ослепительно освещен. Специально устроенная трибуна напротив стола, за которым должны были расположиться Л. Брежнев и Ж. Помпиду, была переполнена журналистами, телекамеры и фотоаппаратура наготове. Одним словом, «театр уж полон»…

— Вот, Дубинин, место Брежнева, — элегантно показал мой коллега, — вот — Помпиду. После того, как каждый из них поставит первую подпись…, — и далее следовало разъяснение классического пируэта, который принято исполнять в таких случаях, передавая папки с документами для подписи руководителям государств.

— Вот и все, мой дорогой друг, — закончил мой собеседник с легкой улыбкой, которая как бы говорила: все очень просто, не так ли?

— А что ручки? — спросил я.

— Так вот же они. — Француз показал на две стоявшие на столе ручки.

— Но пишут ли они?

Шеф встрепенулся, как от чего-то досадного, но все-таки вынул из кармана листок бумаги и взял первую ручку. Увы, она не писала. Видимо, слишком долго в Елисейском дворце не было нужды в ее услугах. Лицо француза начало бледнеть. Он нервно взял вторую ручку. Она тоже не писала. Он взглянул на меня обмякший и растерянный. В это время юпитеры засветились еще ярче: в зал входили руководители и все, кто был вместе с ними.

— Ничего страшного, — сказал я. Обернулся и подал знак выглядывавшему из-за шторы И. Большагину. Тот вышел из своей засады, бодрым шагом подошел к столу и поставил на стол две закупленные им ручки.

Шеф французского протокола смотрел на это, как на чудо. Но Л. Брежнев и Ж. Помпиду уже за столом, уже «скрипят» ручки. Мы передаем папки, следуют рукопожатия, аплодисменты, залпы фотовспышек и сразу команда: по машинам, в аэропорт! У меня в руках наша папка с текстами, я набрасываю плащ и вдруг вижу, что тоже торопящийся привратник Елисейского дворца уносит ручки к себе. Наши ручки! Нет, так дело не пойдет. Я объясняю ему ситуацию, исходя из незыблемого принципа частной собственности, засовываю эти ставшие сувенирными орудия труда дипломатов и политиков в карманы и вскакиваю в уже начинающую движение машину. И снова в путь…

Итак, Общеевропейское совещание.

Историки достаточно убедительно доказали, что «европейская идея», «идея Европы» живет едва ли не с глубокой древности. К ней обращались в различные периоды развития Европы, стремясь найти практические пути реализации концепции сближения европейских государств, обретения этим континентом своего единства. Особенно в современную эпоху.

Общеевропейское совещание — порождение этой тенденции. И поскольку идея не нова и корни у нее глубокие, вроде бы нет ничего удивительного в том, что она вновь оказалась на поверхности дипломатической жизни. Это, мол, настолько естественно, что иначе и быть не могло. Вроде бы это и так, но в то же время вряд ли достаточно для того, чтобы понять ход событий. Огонь в природе тоже явление естественное, всегда присутствующее либо в ярком пламени или в тлеющей головешке, либо в потенции, например, в виде огнива, спичек или готовой к действию зажигалки. Но для того, чтобы ему вспыхнуть, возгореться, скажем, в очаге нашего дома, требуется, чтобы была высечена искра или поднесено пусть совсем слабое, колеблющееся пламя спички к сухой щепке, нужен достаточный запас дров. И только тогда свершится огонь, наберет силу, даст тепло. Одним словом, необходим какой-то изначальный толчок, чтобы идея, даже с большой историей и потенцией, превратилась в действие, в данном случае в дипломатическую инициативу Советского Союза, которой суждено было — это случалось крайне редко с начинаниями, исходившими от Советского Союза, — быть принятой теми, кому она адресовалась, превратиться в форум, ставший центром международной жизни.

Исследователи, вероятно, точно установят, где, когда и как случилось это первоначальное действие, откуда, из какого одного или, может быть, и не обязательно одного источника все это началось. Я хочу поделиться тем, как это видится мне.

Одна из главных целей усилий нашего посольства в Париже в середине шестидесятых годов состояла в том, чтобы превратить советско-французское взаимодействие в динамичный фактор международной жизни. Это представлялось особенно важным, когда, казалось, многое становилось возможным в наших отношениях. Однако возникал вопрос: как реализовать такой замысел, в каких делах выразить, в какие формы облечь? Первые же контакты, контакты, которым обе стороны хотели придать новый характер, встречи не для перебранок, а во имя созидания, в том числе и уже состоявшийся визит А. А. Громыко в Париж, показали, что это непросто. Дипломатической амуниции явно недоставало. Новая политика требовала реалистично сформулированных задач и соответствующего инструментария. Прежде всего в европейских делах. Это было очевидным.

Меня это беспокоило еще и потому, что на мне лежала разработка предложений для Москвы. Своими заботами я поделился с В. Зориным. Он согласился со всеми рассуждениями. Спросил: «Что можно было бы сделать?»

— Хорошо бы поискать вместе с французами.

— Как?

Я предложил провести одну-две встречи в неофициальной обстановке с моими собеседниками на Кэ д’Орсе, с тем чтобы сопоставить идеи и предложения, выдвигавшиеся в различные годы с советской стороны, с новыми взглядами на международные проблемы, излагавшимися де Голлем. Наше внимание привлекло в этом плане сделанное французским президентом незадолго до этого заявление относительно германского урегулирования. «Речь идет о том, — подчеркнул тогда французский президент, — чтобы было признано, и прежде всего Германией, что урегулирование, предметом которого она могла бы стать, обязательно включало бы урегулирование вопроса о ее границах, о ее вооружениях путем соглашения со всеми ее соседями как на Востоке, так и на Западе» [6]. Кстати, когда перечитываешь эту формулировку сейчас, невольно думаешь о том, что это были пророческие слова.

В. Зорин с моим предложением согласился. Поскольку никаких вопросов перед французскими властями ставить официально мы не собирались, решили действовать без запроса центра. Однако предварительно поделились в общем плане задумкой с М. Кув де Мюрвилем, который ее одобрил. Тем самым был открыт путь к обстоятельному разговору с Ф. Пюо. Я решил провести его за завтраком, чтобы подчеркнуть неформальный характер беседы, 7 июля 1965 года. Но, увы, примерка множества советских инициатив к французской политике положительного результата не давала. Ни отлично зажаренное филе под романтическим названием «шатобриан а ля беарнез», ни тонкое бордосское вино не помогали. За первой встречей последовала вторая, 15 июля, но ситуация повторялась.