Мне 10 лет, и я разведена

— В данный момент, — продолжает Мохаммед аль-Гхази, обращаясь к своим коллегам, — мы должны действовать очень быстро. Предлагаю поместить отца и мужа Нуджуд в камеру предварительного заключения. Если мы хотим защитить девочку, то лучше им пока побыть в тюрьме.

В тюрьме?! Это очень суровое наказание. Простит ли отец такое? Когда судьи попросили сопровождать военного, который должен арестовать родных, чтобы показать ему наш дом, меня охватили стыд и чувство вины! Скорее всего, в семье решили, что я убежала из дома, как Фарес. Не хочу даже думать о том, что творилось с мамой, когда братья и сестры начали просить хлеба на завтрак! К тому же незадолго до моего побега отец тяжело заболел и начал кашлять кровью. Выживет ли он в тюрьме? Если Abaумрет, я себе этого никогда не прощу…

Но выбора не было. Если хорошие люди страдают, то злых надо наказывать — так объяснил мне Абдо. Поэтому я села в машину и стала показывать дорогу. Но когда мы приехали, дверь оказалась закрыта, дома никого не было. Я почувствовала внезапное облегчение. Через несколько часов военный снова отправился за отцом, но на этот раз один.

В тот же вечер было решено поместить меня в надежное место. В Йемене не существует специального учреждения, где могли бы укрыться такие девочки, как я. Дольше оставаться у Абделя Вахеда тоже было нельзя, он и так был слишком добр ко мне.

— У тебя есть любимый дядя? — спросил меня один из судей.

Любимый дядя? Я не задумываясь назвала маминого брата, дядю Шои. Большой, сильный, раньше он служил в йеменской армии, потом вышел в отставку. В нашей семье дядя Шои обладает значительным авторитетом. Вместе со своей семьей — у него две жены и семеро детей — он живет в Беит Босс (это другой квартал Саны, довольно далеко от Аль-Ки). Дядя ничего не сказал против моего замужества, это факт. Но он олицетворяет собой порядок и, по крайней мере, точно не бьет девочек.

Дядя Шои неразговорчив, и это очень здорово. Он не стал заваливать меня вопросами и почти сразу отправил играть со своими дочерьми. Вечером, перед тем как уснуть, я поблагодарила Бога за то, что дядя не стал упрекать меня за мой поступок и даже ничего не сказал о побеге из дома. В глубине души я понимала, что его вся эта история смущает даже больше, чем меня.

Следующие три дня показались мне очень длинными и практически одинаковыми. Большую часть времени я проводила в суде, надеясь на чудо и неожиданное решение. К сожалению, пока ничего нельзя было сказать наверняка. Судьи пообещали, что сделают все возможное для развода, но это займет много времени. Каждый день я возвращалась во двор, полный незнакомых людей, и в конце концов привыкла к гудящей толпе, которая сперва так меня поразила. На крыльце стояли одни и те же мальчишки, торгующие чаем и соком. Мальчик с весами постоянно был занят — он взвешивал посетителей, которым было некуда торопиться. Когда наши взгляды пересекались, на моем лице появлялась ободряющая улыбка. Тем не менее, переступая порог суда, я всякий раз чувствовала холодное покалывание в сердце. Сколько еще придется ходить сюда, пока я наконец не стану снова обычной маленькой девочкой? Абдо предупреждал: это дело — уникальный случай в их практике. Как поведут себя судьи в такой ситуации? У меня не было ни малейшего представления.

Но рядом появилась Шада, очаровательная женщина-адвокат в солнечных очках, и я поверила, что скоро получу ответы на все свои вопросы. Буквально через мгновение, бросив взгляд на часы, она уже листала ежедневник и перекраивала свое плотное расписание. Потом Шада принялась названивать близким, друзьям, коллегам… «Я должна заняться одним очень, очень важным делом», — раз за разом повторяла она. Казалось, эта женщина обладает неистощимыми запасами терпения! Абдель Вахед был прав. Шада действительно производила впечатление хорошего адвоката. И довольно влиятельного человека. Ее мобильный телефон не умолкает. Люди, с которыми мы сталкиваемся в суде, приветствуют женщину чрезвычайно вежливо.

— Нуджуд, ты стала мне как дочь! И я не позволю тебе проиграть! — шепчет она мне на ухо.

И я начинаю в это верить. У Шады нет причин врать. Рядом с ней мне хорошо, я чувствую себя в безопасности. Адвокат умеет находить нужные слова, а ее певучий голос успокаивает и гонит прочь тревогу и страх. Благодаря ей, ко мне возвращается вера в жизнь. Рядом с Шадой я впервые ощущаю материнскую нежность, которую родная мама, слишком загруженная домашними делами, не смогла или не сумела мне дать.

Но в голове продолжает настойчиво вертеться один вопрос…

— Шада… — смущенно шепчу я.

— Что такое, Нуджуд?

— Можно я вас кое о чем попрошу?

— Конечно!

— Вы можете мне пообещать, что я никогда не вернусь к своему мужу?

—  Inch'Allah, Нуджуд, все в руках Господа. Я сделаю все, чтобы не позволить ему снова причинить тебе боль. Все будет хорошо. Но…

— Но что?

— Ты должна быть сильной, девочка моя, потому что нам потребуется много времени…

— Сколько времени?

— Пока еще об этом рано думать. Говори себе, что самое страшное уже позади. Сложнее всего — найти в себе силы сбежать, а ты блестяще с этим справилась!

Видя, как я тяжело вздыхаю, Шада тихо улыбается и гладит меня по голове. Она такая взрослая — и при этом такая маленькая. На меня эта женщина произвела неизгладимое впечатление.

— А я могу кое о чем тебя спросить? — в свою очередь произносит Шада.

— Конечно…

— Как ты набралась мужества сбежать и направиться прямо в суд?

— Мужества? Я просто не могла больше выносить его жестокость… Больше не могла…

6. Побег

Жизнь в Кхарджи стала совсем невыносимой. Раздираемая стыдом и болью, я молча страдала. Те ужасные вещи, которые он заставлял меня делать, день за днем, ночь за ночью, — кому о них можно рассказать? С самого первого вечера было понятно, что жизнь уже никогда не будет прежней.

—  Mabrouk! Mabrouk! [30]

Уставившись на мое голое тело, свекровь хлопала меня по лицу, чтобы разбудить. Эта сцена до сих пор стоит перед глазами — как будто все произошло только вчера. Слабый свет раннего утра наполняет комнату. Где-то вдалеке кукарекает петух. За спиной свекрови стоит сестра мужа, та самая, которая вместе с нами ехала из Саны. Я до сих пор вся мокрая от пота. Оглядываюсь в замешательстве на царящий в комнате беспорядок. Масляная лампа докатилась до двери. Коричневое платье валяется на полу, как старая тряпка. Он тоже здесь, на циновке, храпит, как медведь. Ну и wahesh— ну и чудовище! А на скомканной простыне — маленькое пятнышко крови…

—  Mabrouk! — вторит матери невестка.

Улыбаясь краем губ, она разглядывает кровь на простыне. Я молчу. Меня будто парализовало. Свекровь наклоняется и берег меня на руки, как мешок. Почему же она не пришла раньше, когда ее помощи так не хватало? Теперь в любом случае слишком поздно… Если только она не имеет никакого отношения к тому, что муж заставил меня вынести… Свекровь ногой открывает дверь и несет меня в ванную — узкую комнату, где стоит бак и ведро. Там она начинает поливать меня водой. Как же холодно!

—  Mabrouk! — хором повторяют обе женщины.

С трудом воспринимаю их слова. Я чувствую себя маленькой, слишком маленькой. Не могу контролировать ни свое тело, ни свои действия. Снаружи холодно, но внутри все горит. Такое чувство, будто что-то испачкало меня там. Очень хочется пить. Я дрожу от ярости, но нет слов, чтобы ее выразить. Omma, почему ты так далеко и не можешь меня защитить? Aba, почему ты согласился на этот брак? Почему отдали именно меня? И почему никто не предупредил о том, что случится? Разве я все это заслужила?

Хочу домой!

Через несколько часов, когда оннаконец проснулся и вышел из комнаты, я отвернулась, чтобы не встречаться с ним взглядом. Муж тяжело вздохнул, позавтракал и исчез на целый день. Забившись в угол, я молилась всемогущему Господу, чтобы Он пришел на помощь. Все тело раскалывалось от боли. При мысли о том, что до самой смерти придется жить рядом с этим чудовищем, меня охватывал невыносимый ужас. Западня… я попала в западню, из которой нет выхода…