Двуликий Берия

Действительно, в последние месяцы жизни Сталина Молотов явно находился под ударом в связи с «делом врачей» и делом Еврейского антифашистского комитета, с которыми пытались связать и его находившуюся в ссылке жену П.С. Жемчужину. Тем не менее Вячеслав Михайлович ухитрился сохранить какие-то если не дружеские, то хотя бы теплые чувства к генералиссимусу. Хотя и страх у него, конечно, был. Не мог ведь Молотов забыть, как в 1945-м пришлось пускать слезу перед товарищами по Политбюро, писать покаянное письмо Сталину, чтобы избежать нешуточной угрозы расстрела. Не забыл и того, кто приказал арестовать Полину. Но сохранилась у Молотова и память о былой дружбе с Кобой, с которым только он и Ворошилов из всех членов Политбюро были на «ты». У Маленкова же и Берии, да и у Хрущева, на сталинских похоронах не выступавшего, по отношению к Сталину было только одно настоящее чувство — страх. Причем у Лаврентия Павловича и Никиты Сергеевича этот страх перерос в ненависть. Маленков, так тот старался только поскорее забыть о почившем в бозе патроне как о страшном сне. Он-то ближе всех из наследников стоял к Сталину, только ему был обязан своим выдвижением с самых низших ступеней иерархии на самый верх и еще при жизни вождя полуофициально считался его преемником. Наверное, Георгий Максимилианович в глубине души все же чувствовал нечто вроде благодарности к Сталину за свое возвышение из грязи в князи и оттого не так откровенно, как Берия, демонстрировал свое равнодушие к усопшему.

Маленков хотел забыть, но никак не разоблачать Сталина. Не то — Хрущев и Берия. Они искренне желали свалить все грехи на «великого кормчего», чтобы не вскрылось их собственное соучастие в недавних преступлениях. Но Берия с этим делом поспешил, сразу восстановив против себя других членов Президиума, опасавшихся, что он старается обелить только себя, но может при этом свалить на них вину в совместных со Сталиным преступлениях. Хрущев же мудро выждал три года, и лишь после того, как значительно поубавил в ЦК число тех, кто работал со Сталиным, и сосредоточил в своих руках основную власть, оттеснив Маленкова и Молотова на вторые позиции, на XX партсъезде начал кампанию по разоблачению «культа личности». Такая кампания могла стать инструментом консолидации уже обретенной власти, но никак не инструментом для ее захвата. Берия же сразу выложил антисталинские карты на стол, рассчитывая с их помощью перераспределить в свою пользу власть, — и проиграл.

Константин Симонов описал, как это было: «Вскоре после сообщения о фальсификации дела врачей членов и кандидатов в члены ЦК знакомили в Кремле, в двух или трех отведенных для этого комнатах, с документами, свидетельствующими о непосредственном участии Сталина во всей истории с «врачами-убийцами», с показаниями арестованного начальника следственной части бывшего Министерства государственной безопасности Рюмина о его разговорах со Сталиным, о требованиях Сталина ужесточить допросы — и так далее и тому подобное. Были там показания и других лиц, всякий раз связанные непосредственно с ролью Сталина в этом деле. Были записи разговоров со Сталиным на эту же тему. Не убежден, но кажется, первоначально записанных на аппаратуру, а потом уже перенесенных на бумагу.

Я в три или четыре приема читал эти бумаги на протяжении недели примерно. Потом чтение это было прекращено, разом оборвано. Идея предоставить членам и кандидатам ЦК эти документы для прочтения принадлежала, несомненно, Берии, именно он располагал этими документами, и впоследствии выяснилось, что так все и было (умри, Константин, лучше не скажешь: что дело врачей — липа, выяснилось тогда же, весной 1953-го, но поскольку выяснил это плохой человек — враг народа Берия, то истиной это стало для Симонова только после того, когда уже после ареста Берии партия подтвердила: да, «врачи-убийцы» невиновны. Правда, он наверняка не поверил пропагандистским утверждениям, что Берия будто бы был причастен к фабрикации этого дела. — Б. С.). Он хотел приобрести дополнительную популярность, показав себя человеком беспристрастным, человеком, неслучайно отодвинутым несколько в сторону в последние месяцы жизни Сталина, человеком, которому Сталин не доверял или перестал доверять, человеком, который был никак не склонен продолжать те жестокости, возмутительные беззакония, которые, судя по предъявленным нам для чтения документам, были связаны непосредственно со Сталиным, с его инициативой, с его требованиями. Выставляя документы на обозрение, Берия как бы утверждал, что он и далек, и категорически против всего этого, что он не собирается покрывать грехов Сталина, наоборот, хочет представить его в истинном виде.

Чтение было тяжкое, записи были похожи на правду и свидетельствовали о болезненном психическом состоянии Сталина, о его подозрительности и жестокости, граничащих с психозом. Документы были сгруппированы таким образом, чтобы представить Сталина именно и только с этой стороны (Лаврентий Павлович, похоже, был готов пойти до конца и безоговорочно осудить Сталина как правителя и личность, в отличие от осторожного хрущевского «с одной стороны и с другой стороны»: плохо, что невиновных людей расстреливал, но зато такую войну выиграл! — Б. С.).

Вот он вам, ваш Сталин, как бы говорил Берия, не знаю, как вы, а я от него отрекаюсь. Не знаю, как вы, а я намерен сказать о нем всю правду. Разумеется, при этом он представлял в документах только ту правду, которая ему была нужна и выгодна, оставляя за скобками все остальное.

Около недели эти документы были в ходу. После этого с ними уже никогда не знакомили. Когда вернулись (из зарубежной поездки. — Б. С.) Фадеев и Корнейчук и я им рассказал об этих документах, у них глаза полезли на лоб, но прочесть их сами они уже не могли.

Надо сказать, что хотя цель Берии была достаточно подлой (не более подлой, чем у Хрущева, на XX съезде; только в отличие от Никиты Сергеевича, крепко почистившего архивы от документов, уличавших его в причастности к репрессиям в Москве и на Украине, Лаврентий Павлович подобную операцию по Грузии проделать не успел. — Б. С.), и она вскоре стала совершенно ясна мне, документы эти, пусть и специфически подобранные, не являлись фальшивыми. Поэтому к тому нравственному удару, который я пережил во время речи Хрущева на XX съезде, я был, наверное, больше готов, чем многие другие люди».

Интересное дело получается: если сталинские преступления разоблачает Хрущев — то это «нравственный удар», а если тем же самым занимается Берия, то это — всего лишь рекламная кампания, направленная на повышение популярности подлого шефа МВД!

Берия имел основания радоваться внезапной смерти Сталина. В последние годы Иосиф Виссарионович явно готовил чистку в верхнем эшелоне власти, и следствие по «мингрельскому делу» было направлено в первую очередь против него. Наверное, Лаврентий Павлович не мог скрыть радости, что теперь-то, как ему казалось, уцелел и имеет все шансы умереть своей смертью.

С.И. Аллилуева свидетельствует, что на второй день после смерти Сталина, еще до похорон, на Кунцевской даче «по распоряжению Берия, созвали всю прислугу и охрану, весь штат обслуживавших дачу, и объявили им, что вещи должны быть немедленно вывезены отсюда (неизвестно куда), а все должны покинуть это помещение.

Спорить с Берия было никому невозможно. Совершенно растерянные, ничего не понимавшие люди собрали вещи, книги, посуду, мебель, грузили со слезами все на грузовики, — все куда-то увозилось, на какие-то склады… подобных складов у МГБ-КГБ было немало в свое время. Людей, прослуживших здесь по десять-пятнадцать лет не за страх, а за совесть, вышвыривали на улицу. Их разогнали всех, кого куда; многих офицеров из охраны послали в другие города. Двое застрелились в те же дни. Люди не понимали ничего… — в чем их вина? Почему на них так ополчились? Но в пределах сферы МГБ, сотрудниками которого они все состояли по должности (таков был, увы, порядок, одобренный самим отцом!), они должны были беспрекословно выполнять любое распоряжение начальства…