Мерзость

— Нет, он сегодня же вечером возвращается. Надеется добраться до Дарджилинга к завтрашней ночи, — ответил Дикон и бросил недовольный взгляд на меня и на бутылку воды — улику — в моих руках. Я опустил глаза, чтобы не покраснеть.

— Ри-шар, — сказал Жан-Клод, — ты никогда не говорил нам, что знаешь К. Т. Овингса.

— Не было случая. — Дикон сел на один из ящиков и уперся локтями в обтянутые шерстяной тканью колени.

— Мне бы очень хотелось познакомиться с месье Овингсом, — продолжал Же-Ка. В его тоне мне послышался упрек.

Дикон пожал плечами.

— Кен довольно нелюдимый человек. Он хотел рассказать мне кое о чем, что он сделал, а затем ему нужно было вернуться.

— Где он живет? — Слова застревали у меня в горле.

— В Непале. — На мой вопрос ответила Реджи. — Кажется, в Тиангбоче. В долине Кхумбу.

— Я думал, что белым — англичанам — не разрешено жить в Непале.

— Совершенно верно, — подтвердил Дикон.

— Мистер Овингс приехал сюда после войны, — сказала Реджи. — Если я не ошибаюсь, у него жена из Непала — и несколько детей. Его тут приняли. Он редко приезжает в Индию или Сикким.

Дикон промолчал.

«Что это за последовательность из белого, зеленого и красного? — хотелось мне спросить у Дикона. — Почему ледяная стена, или ледопад, как называл его Овингс, будет самой опасной частью восхождения? Почему он говорил о местах для лагеря и склада? Может, он нашел или оставил на северном склоне горы нечто такое, на что не наткнулись три предыдущие английские экспедиции?»

— Вы были знакомы с майором Овингсом во время войны? — спросила Реджи.

— Да, я был знаком с ним, — сказал Дикон. — И раньше. — Он встал и хлопнул себя по коленям. — Уже поздно. Семчумби нам сегодня что-нибудь приготовил, или мы ляжем спать голодными?

Мы покинули монастырь Ронгбук, хотя многие шерпы выражали недовольство отсутствием благословения — пока доктор Пасанг не прикрикнул на них, и они не погрузились в угрюмое молчание. Наш отряд из тридцати пяти человек преодолел две мили по долине, переправился через реку и продолжил путь к началу ледника Ронгбук, пока приблизительно за час до захода солнца мы не добрались до места, где располагался базовый лагерь трех предыдущих экспедиций. Бесплодное ожидание в монастыре, пока нас не благословит главный лама, стоило бы нам целого дня.

Признаюсь, что когда мы добрались до места базового лагеря, настроение у меня несколько испортилось. Все три экспедиции разбивали лагерь в одном и том же месте — в ледниковой долине. С юга его защищал от сильного ветра 40-метровый каменный гребень-морена, а на севере был проход, откуда мы только что пришли; тут имелись площадки для палаток (некоторые даже без крупных камней) и маленькое озерцо талой воды, где могли пить лошади, мулы, а также яки, которых мы выменяли по дороге. Рядом протекает речушка с ледника, и хотя воду перед употреблением все равно нужно кипятить из-за близости отходов жизнедеятельности людей и животных, и мы предпочитаем растапливать снег, в речушке можно брать воду для купания.

Здесь также есть грязь и мусор от трех предыдущих британских экспедиций: обрывки брезента от палаток и сломанные шесты, использованные кислородные баллоны и рамы от них, низкие каменные стены, которые ветру удалось повалить в некоторых местах, груды из сотен еще не успевших проржаветь консервных банок, часть из которых еще заполнена гниющими несъеденными деликатесами предыдущей экспедиции, а слева от лагеря, вдоль цепочки камней, — отхожее место.

Не способствовала хорошему настроению и расположенная к югу от замусоренного лагеря Мэллори высокая пирамида из камней, которую предыдущая экспедиция насыпала в память о погибших на горе. На самом верхнем камне виднелась надпись: «В ПАМЯТЬ О ТРЕХ ЭКСПЕДИЦИЯХ НА ЭВЕРЕСТ», — а ниже, на другом камне — «1921 КЕЛЛАС», в память о враче, умершем во время подготовительной экспедиции 1921 года, участником которой был Дикон. Еще ниже были написаны имена Мэллори и Ирвина, а также имена семерых шерпов, которые погибли под лавиной в 1922 году. У меня такое чувство, что мемориальная пирамида из камней превращает весь базовый лагерь в кладбище.

Но больше всего угнетает сама громада горы Эверест, такой не похожей на Маттерхорн, — хотя до нее еще двенадцать миль по продуваемой ветрами ледниковой долине. Мы видим ее освещенные заходящим солнцем западные склоны и гребни в просвете между снегами и почти сплошным облачным покровом, но даже на таком расстоянии гора кажется уродливой и слишком большой. Это не отдельная гора, как Монблан или Маттерхорн, а скорее громадный клык, выступающий над невообразимым барьером гигантских зубов. Туманный шлейф от вершины и гребней теперь простирается на восток до самого горизонта, над соседней горой Келлас и более высокими — тоже слишком большими, слишком высокими, слишком крутыми, слишком массивными, слишком далекими — вершинами Гималаев, похожими на стену, которую построили боги, чтобы преградить нам путь.

Я чувствую, что Дикон недоволен, что приходится разбивать лагерь на этом месте, но в этот долгий день шерпы не в состоянии идти дальше. Дикон всегда хотел поставить наш первый лагерь в трех милях дальше по долине, где раньше был первый лагерь, или передовой базовый лагерь. Однако наша база уже находится на высоте 16 500 футов — более чем в 12 500 футов ниже неприступной вершины Эвереста, но достаточно высоко, чтобы мы все задыхались под 60-фунтовым грузом. Судя по словам Дикона и Реджи, первый лагерь располагается на высоте 17 800 футов и — несмотря на утверждения, что он самый солнечный из всех лагерей на Эвересте, — зачастую открыт ветрам, дующим с северного склона горы и обрушивающимся на ледник. Там, наверху, больше льда, чем моренных камней, и доктор Пасанг заметил, что дополнительные 1300 футов затруднят нам восстановление после высотной болезни. В течение пяти недель, когда мы вечерами сидели у костра, Реджи убедительно доказывала, что первую линию палаток нужно установить именно здесь — куда можно отступить, если нас настигнет горная болезнь, — и Дикон, похоже, больше не собирается возражать. Он планирует сложить все альпинистское снаряжение во втором лагере, в шести милях от базы.

Теперь Дикон опускает на землю тяжелый тюк, который он нес, достает из него почти пустой рюкзак и обращается к Реджи:

— Будьте добры, леди Бромли-Монфор, проследите за установкой здесь базового лагеря. Я разведаю долину до первого лагеря.

— Это смешно, — говорит Реджи. — Вы не успеете добраться туда до темноты.

Дикон сует руку в почти пустой рюкзак и вытаскивает головной убор Реджи из кожаных ремешков с лампой и батареями. Включает, а затем выключает лампу.

— Посмотрим, работает ли эта хитроумная штуковина валлийских шахтеров. Если нет, у меня в рюкзаке есть старомодный ручной фонарь.

— Ты не должен идти один, Ри-шар, — говорит Жан-Клод. — И особенно на ледник. В полутьме увидеть трещины почти невозможно.

— Не обязательно подниматься на ледник, чтобы добраться до первого лагеря, — отвечает Дикон. — В кармане куртки у меня есть печенье, но я буду очень благодарен, если вы сохраните для меня теплыми суп и кофе.

Реджи подзывает Пасанга, и через несколько минут они уже руководят уставшими носильщиками, которые разгружают яков и мулов, и решают, где какие палатки ставить в этом необычно мрачном месте. Пасанг приказывает поставить большую палатку Уимпера с клапаном у входа внутри одной из разваливающихся каменных стен сангха и объявляет, что это медицинский пункт. Несколько шерпов тут же принимаются за ее установку.

Наша долина погружается во тьму, но далекий Эверест сияет над нами в своем холодном, властном, независимом одиночестве. Устрашающий вид.

В наш последний вечер в Сиккиме — 2 апреля — перед тем как пройти по перевалу Джелеп Ла в Тибет, я праздновал свой 23-й день рождения. Я никому не говорил об этой дате, но кто-то, наверное, заметил ее в паспорте, поэтому у меня получился настоящий праздник.