Дочерь Божья

Водитель кивнул, нажал на газ, и машина тронулась.

— Уберите, — сказал Сет, выйдя из лифта. Он чувствовал скорее не страх, а раздражение. — Хватит с меня людей, которые тычут автоматами в лицо.

Йост посмотрел на Сета холодно и оценивающе. Словно компьютер, сопоставляющий изображение человека, стоящего перед ним сейчас, с тем, что хранилось в памяти. Затем Йост кивнул и опустил ствол автомата.

— Добрый вечер, — поздоровался он и улыбнулся. — Простите за некоторые неудобства, но несколько раз они спасали жизнь моему отцу.

— Начинаю понимать, — сказал Сет. Йост проницательно улыбнулся, резко повернулся и пошел в глубину холла. Сет двинулся следом, глядя на живописные полотна и акварели, развешанные на стенах. Словно идешь по маленькому, но очень богатому музею, подумал он. Некоторые полотна он узнавал по вчерашнему рассказу Йоста-младшего.

Йост объяснил, что подобные меры безопасности вот уже больше тридцати лет принимаются отчасти из-за ценных картин, а отчасти — из-за того, что видел его отец в Альт-Аусзее.

После войны, рассказывал Йост, отец перебрался из австрийского района соляных шахт, где Гитлер прятал награбленные шедевры, в Цюрих. Фашизм он ненавидел так, как способны лишь те, кто столкнулся с абсолютным злом. После войны, продолжал Йост, его отец дал знать нужным людям, что заинтересован в приобретении шедевров мирового искусства, которыми эсэсовцы покупали себе свободу. К тому же, намекнул он, у него имеются связи, которые могли бы помочь бывшим нацистам переправиться в безопасные страны за определенную плату. Двое его друзей, которым довелось пережить то же, что Йосту-старшему, приглашали нацистов, пытающихся сбежать от правосудия, в лавку для экспертной оценки шедевров. А пока Йост осматривал то, что они приносили, двое его друзей казнили очередного посетителя в задней комнате.

Смертельный конвейер работал почти пять лет. Секретность играла им на руку. Нацисты приходили к ним один за другим, руководствуясь слухами. А когда человек бесследно исчезал, они решали, что Йосту в очередной раз удалось переправить «камарадов» в безопасное место.

Схема дала сбой в июле 1949 года, когда на пороге их дома появились два оберлейтенанта СС, заявившие, что будут бежать вместе, и никак иначе. Один почуял западню; ему удалось скрыться. С тех пор, объяснил Якоб-младший, отец вынужден скрываться от бывших нацистов — конечно, не их самих, в силу преклонного возраста никого не убивавших, но способных деньгами и влиянием купить услуги лучших киллеров.

Все, что удалось, Йост-старший вернул законным владельцам, но многие работы остались невостребованными — их владельцы или погибли, или пропали без вести. Эти бесхозные шедевры и помогли отцу превратить лавку подрамников в художественную галерею.

— Здесь его любимые, — сказал Йост и обвел рукой стены. — Самые лакомые кусочки отец оставил для себя. — Едва Сет тоже остановился, чтобы задать вопрос, Якоб открыл дверь в конце холла. — Прошу.

Сет вошел в заставленный книжными полками кабинет. Желтоватый свет падал на огромный письменный стол, заваленный книгами и стопками листов, исписанных убористым и неровным, но все еще твердым почерком.

В дальнем конце комнаты, в кресле у отделанного мрамором камина, где приветливо горел огонь, покойно сидел старик. Его укутанные пледом ноги лежали на оттоманке. Кресло располагалось чуть поодаль от другого такого же кресла, между ними — низкий столик, на котором лежали книги, бумаги и стоял графин с янтарной жидкостью. Старик читал толстую книгу.

— Отец? — позвал Йост, войдя в комнату. Старик в кресле положил книгу на колени и повернулся к ним:

— Да, Якоб?

— Твой гость, мистер Риджуэй.

Якоб Йост-старший надел очки и посмотрел на Сета, близоруко щурясь.

— Что ж, проходите и садитесь, мистер Риджуэй, — немного брюзгливо произнес Йост-старший. — Надеюсь, вы не собираетесь стоять в дверях, пока не превратитесь в старую развалину вроде меня?

Якоб-младший указал кивком на свободное кресло, и Риджуэй подошел ближе. Старик был одет в толстый шерстяной халат, перехваченный поясом. Из-под халата торчали пижамные брюки, а ноги были обуты в домашние тапочки. Присмотревшись к старику, Сет отметил, что его круглое лицо значительно больше похоже на лица двоих толстяков, управлявших галереей, чем на аскетичную физиономию старшего сына — полковника швейцарской армии. Подойдя к старику поздороваться, Сет услышал, как за его спиной Якоб-младший вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

— Мистер Риджуэй. — Старик пожал протянутую руку Риджуэя неожиданно сильной ладонью. — Добро пожаловать в Цюрих, добро пожаловать в мой дом. Прошу прощения, что приветствую вас сидя — артрит в коленях совсем измучил меня в последнее время.

Сет посочувствовал и присел в кресло, стоявшее слева от Йоста. Садясь, он обратил внимание на руку Якоба-старшего, лежавшую на подлокотнике. Она была жутко изуродована и покрыта шрамами; не хватало большого пальца. Сет из вежливости отвел взгляд, но Йост успел заметить потрясение и криво усмехнулся.

— Это, — поднял он искалеченную руку, — часть моей истории. Но сперва я хочу услышать вашу. — Йост поерзал в кресле так, чтобы удобнее было смотреть на Сета. — Как я понимаю, вы ищете свою жену, у которой, предположительно, должна быть картина «Обитель Владычицы нашей Небесной»?

Сет кивнул:

— Она исчезла полгода назад из нашего номера в отеле «Озерный рай».

— Я слышал об этом, — сказал Йост. Он на мгновение погрузился в раздумья. Паузу в разговоре заполнил треск поленьев в камине и механический гул работавшего за окном башенного крана. Сет посмотрел в окно и сквозь полупрозрачные занавески разглядел, что стрела крана находится почти вровень с окном.

Наконец Йост отвлекся от своих мыслей.

— Я никогда не смогу забыть эту картину, — сказал он, — и никогда не забуду человека, который мне ее принес. — Он прервал себя почти на полуслове. — Но это тоже часть моей истории. А мне хотелось бы все же услышать сначала вашу, так что начинайте.

Прежде чем Сет начал рассказывать историю последних шести месяцев своей жизни, Йост выудил откуда-то из-под бумаг со стола табачный кисет. Сет разглядел на кисете название табачной лавки на Рами-штрассе. Пока Сет рассказывал, Йост достал из складок халата большую вересковую трубку, аккуратно набил ее, примял табак и раскурил. Ароматные клубы дыма неспешно заструились к камину.

Сет рассказал о поисках в Цюрихе, Ребекке Уэйнсток, киллерах в Лос-Анджелесе, киллерах в Амстердаме и о тех, кто теперь охотился за ним в Цюрихе. Когда его рассказ закончился, Якоб Йост успел выкурить две трубки.

— Простите за вчерашний дебош в магазине, — извинился Сет, — я готов возместить убытки.

— Не извиняйтесь, — хмыкнул Йост. — Это, наверное, самое яркое событие в тепличной жизни этих тупиц. — Он снова рассмеялся. — Якоб, — он кивнул на закрытую дверь, — единственный из моих сыновей, у кого есть голова на плечах. Но он воспринимает все чересчур всерьез. — Йост вздохнул и нагнулся, чтобы выколотить трубку в исполинской стеклянной пепельнице. Затем почистил трубку ершиком и наконец снова посмотрел на Сета. — Я совершенно не удивлен, — сказал он. — Наверное, теперь стоит рассказать вам почему. — Он ненадолго прервался, чтобы снова набить трубку. — Все началось в 1939 году, когда мне в лавку принесли эту картину. На дворе было лето, я только окончил университет и помогал отцу в работе. Моей учебной специальностью была история искусств, и я собирался стать реставратором… Посетитель вел себя с бесцеремонностью мелкого служки очень важных персон, — вспоминал Йост. — Он вышел из черного автомобиля и зашел в лавку с картиной без рамы. Ничего особенного не было в том пейзаже, написанном маслом по дереву. Краска была свежей, чувствовалось, что художник рисовать умеет, но звезд с неба не хватает. Человек хотел, чтобы рама для картины была готова к вечеру. Просьба необычная, но выполнимая. Я справился с работой к сроку без особых хлопот… Позже я выяснил, что этот человек работал на Германа Геринга. А картина предназначалась фюреру — Адольфу Гитлеру… Когда война в Европе полыхала вовсю, моя семья с неким извращенным интересом следила за Герингом — исключительно потому, что он был так близко от нас. Но для некоторых моих родственников, поселившихся в Зальцбурге, Геринг представлял отнюдь не праздный интерес… Моя родная тетка, отцовская сестра, в двадцать восьмом вышла там замуж за торговца произведениями искусства. После гитлеровской аннексии Австрии жизнь пошла под откос, ее мужа забрали на фронт, и он где-то погиб. В сорок третьем отец послал меня в Зальцбург, чтобы потом, при возможности, переправить в Швейцарию… Но прежде чем мы с тетей успели эвакуироваться, в Зальцбург вошли немецкие солдаты. Они прочесывали художественные галереи, университетские факультеты искусствоведения и музеи в поисках, по их словам, «истинных патриотов», которые помогли бы им разобраться с шедеврами мирового искусства, которые ежедневно доставлялись в Мюнхен со всего света.