Пропащий

– Это не значит, что она должна за него отвечать.

– Раньше ты так не думала.

– Я уже давно так думала, просто молчала, – не сдавалась мать.

Уоррен Миллер отвернулся и начал мерить шагами комнату.

– И этот кретин выгнал тебя за дверь?

– Он был в шоке. Это просто болезненная реакция…

– Не ходи туда больше, – сказал Миллер, бессильно грозя пальцем. – Ты слышишь? Она наверняка помогала этому мерзавцу прятаться!

– Ну и что?

Кэти затаила дыхание. Отец удивленно обернулся:

– Что?!

– Она его мать. Разве мы с тобой поступили бы иначе?

– О чем ты?

– Если бы все было наоборот… Если бы Джули убила Кена и ей надо было прятаться – что бы ты сделал?

– Ты несешь ерунду.

– Нет, Уоррен, это не ерунда. Я хочу, чтобы ты ответил. Если бы роли поменялись, то как бы мы с тобой поступили? Неужели сдали бы Джули в полицию? Или все-таки попытались бы спасти ее?

Отвернувшись, отец заметил в дверях Кэти. И уже в который раз не смог выдержать взгляда своей младшей дочери. Не сказав ни слова, Уоррен Миллер бросился вверх по лестнице и закрылся в компьютерной комнате – бывшей спальне Джули. Девять лет эта комната сохраняла тот же вид, что в день ее смерти. Затем однажды отец вошел туда, запаковал все вещи и убрал их подальше. Выкрасил стены в белый цвет и заказал в «Икее» новый компьютерный стол. Кто-то воспринял это, как примирение с прошлым, как знак того, что жизнь продолжается. На самом деле все было наоборот – будто умирающий, собрав последние силы, встал с постели, чтобы доказать, что еще жив. Кэти никогда не входила туда. Теперь, когда в комнате не было видимых следов Джули, дух ее незримого присутствия стал вроде бы еще сильнее: вместо глаз начинало работать сознание.

Люсиль Миллер направилась в кухню, и Кэти молча пошла за ней. Мать принялась мыть посуду. Кэти надеялась, что хотя бы на этот раз ей удастся сказать что-то, что не ранило бы мать еще глубже. Родители никогда не говорили с ней о Джули. Никогда. За прошедшие годы ей лишь несколько раз удалось застать их за подобными разговорами. И всегда это кончалось одинаково – молчанием и слезами.

– Мама?

– Все в порядке, золотко.

Кэти шагнула ближе. Мать еще старательнее заработала щеткой. В волосах ее в последнее время прибавилось седины, плечи согнулись, кожа лица посерела.

– А как бы ты поступила? – спросила Кэти.

Мать промолчала.

– Ты бы помогла Джули бежать?

Люсиль Миллер продолжала выскребать тарелки. Затем она загрузила их в посудомоечную машину, налила туда мыльный раствор и включила. Кэти подождала еще немного, но мать так и не ответила.

Кэти на цыпочках поднялась наверх. Из компьютерной комнаты доносились приглушенные рыдания. Она остановилась и приложила руку к двери – казалось, дверь вибрирует. «Пожалуйста, пожалуйста», – повторял, всхлипывая, отец. Словно он умолял невидимого мучителя пустить ему пулю в лоб. Кэти стояла и ждала, но рыдания не прекращались. В конце концов, ей пришлось уйти. Она прошла дальше, в собственную спальню. Собрала одежду, засунула в рюкзак и приготовилась покончить со всем этим раз и навсегда.

Я сидел в темноте, поджав ноги. Приближалась полночь. Телефон был поставлен на автоответчик. Я бы выключил его совсем, если бы не сумасшедшая надежда, что мне позвонит Пистилло и все окажется просто большим недоразумением. Мой разум так и не принял реальность до конца. Бывает. Человеческое сознание до последнего ищет выход: дает обеты, предлагает Богу сделки, убеждает себя, что все обойдется, что это лишь сон, ужасный ночной кошмар, и надо только проснуться…

Я взял трубку лишь один раз – когда позвонил Крест. Он сказал, что дети из «Дома Завета» хотят устроить завтра вечер памяти Шейлы. Согласен ли я? Я ответил, что ей бы это понравилось.

Я выглянул в окно: фургон снова объезжал наш квартал. Крест… Охраняет меня. Он так ездил весь вечер, видимо, втайне надеясь, что возникнут проблемы и он сможет на ком-нибудь отыграться. Я вспомнил, как Крест сказал, что прежде мало чем отличался от Призрака. Власть прошлого велика: и Кресту, и Шейле пришлось через многое пройти. Какие силы нужны, чтобы плыть против такого бурного течения!

Телефон снова зазвонил.

Я посмотрел в свой стакан. Вообще-то я не из тех, кто привык топить свои проблемы в алкоголе. Но в тот момент я пожалел, что не имею такого опыта. Вместо того, чтобы притупиться, мои чувства обрели такую остроту, как будто с меня сдирали кожу. Руки и ноги сделались неподъемно тяжелыми. Я будто погружался под воду, затягиваемый неведомой силой.

После третьего звонка включился автоответчик. Я услышал щелчок, затем свой голос, предлагающий оставить сообщение после сигнала. Затем раздался женский голос, смутно знакомый:

– Мистер Клайн?

Я выпрямился в кресле. Женщина в автоответчике всхлипнула.

– Это Эдна Роджерс, мать Шейлы.

Моя рука схватила трубку.

– Это я…

В ответ она только заплакала. Я тоже.

– Я не думала, что это будет так больно, – проговорила она через некоторое время.

Сидя один в своей квартире, бывшей совсем недавно нашей, я раскачивался взад и вперед.

– Я так давно вычеркнула ее из своей жизни, – продолжала миссис Роджерс. – Она уже не была моей дочерью. У меня есть другие дети. Она ушла, ушла навсегда. Я этого не хотела, просто так случилось. Когда полицейский пришел ко мне домой и сказал, что она умерла, я даже не отреагировала. Только кивнула, и все, вы понимаете?

Я не понимал, лишь молча слушал.

– А потом они вызвали меня сюда, в Небраску. Сказали, что у них есть отпечатки пальцев, но кто-то из семьи все равно должен ее опознать. Мы с Нилом сразу помчались в Бойсе, в аэропорт. Нас привезли в этот маленький полицейский участок… По телевизору это всегда делают за стеклом. Вы понимаете, что я имею в виду? Все стоят снаружи, а они привозят тело на каталке, и все это – за стеклом. А здесь… Этот ужасный ком, накрытый простыней. Она была даже не на носилках – просто на столе! И потом этот человек снял простыню, и я увидела ее лицо. Впервые за четырнадцать лет я увидела лицо Шейлы…

Она снова зарыдала. Я терпеливо ждал, держа трубку возле уха.

– Мистер Клайн… – начала она.

– Зовите меня Уилл.

– Уилл, вы любили ее, правда?

– Очень.

– Она была с вами счастлива?

Я подумал о кольце.

– Надеюсь, что да.

– Я собираюсь переночевать в Линкольне, а завтра утром вылетаю в Нью-Йорк.

– Это очень кстати. – Я рассказал о завтрашнем вечере.

– У нас будет потом время поговорить?

– Конечно.

– Я хотела бы кое-что узнать. И сообщить вам некоторые вещи – не очень приятные.

– Я не совсем понимаю…

– Увидимся завтра, Уилл. Тогда и поговорим.

В эту ночь ко мне пришли.

Во втором часу раздался звонок в дверь. Подумав, что это Крест, я с трудом встал на ноги и побрел открывать. Потом вдруг вспомнил о Призраке и оглянулся. Пистолет лежал на столе. Я в нерешительности остановился.

Еще звонок.

Я решительно потряс головой. Нет! Дело еще не так далеко зашло. Я к этому пока не готов. Подойдя к двери, я заглянул в глазок. Это был не Крест. И не Призрак.

За дверью стоял мой отец.

Я отпер дверь. Мы вглядывались друг в друга, как будто смотрели издалека. Отец запыхался, глаза у него были красные и припухшие. Я стоял неподвижно, внутри меня все сжималось. Он кивнул и протянул руки. Я шагнул к нему в объятия и прижался щекой к грубому старому свитеру, от которого пахло сыростью. Меня снова затрясло от рыданий. Отец стал гладить меня по голове, успокаивая. Ноги мои подкосились, но я не упал: отец держал меня. Держать ему пришлось долго.

Глава 23

Лас-Вегас

Морти Майер разделил десятки и подал знак сдающему. Сначала выпала девятка, потом туз. Девятнадцать и двадцать одно, отлично!

Морти везло – он выиграл восемь раз подряд, двенадцать из последних тринадцати. Выигрыш уже зашкаливал за одиннадцать тысяч. Сегодня был явно его день. Тело наполнилось звенящим ощущением азарта, в кончиках пальцев покалывало от возбуждения. Чудо как хорошо! Нет ничего лучше игры! Игра соблазнительнее любой женщины: она презирает, отвергает тебя, делает несчастным, а потом, когда ты уже готов отступиться, милостиво улыбается и гладит теплой рукой по лицу. И от этого так хорошо, так чертовски хорошо…