Прощание в Стамбуле

реи здесь молились, молились. А потом поразъехались.

– Откуда ты, – я потянулся в карман за сигаретами, – все это знаешь, Маша? И что значит «всякие»?

Анна-Мария промолчала. Наверное, обиделась на «Машу». А может, просто перестала обращать на меня внимание, как часто делала, когда мой член был не в ней. Мы стояли у самого начала Кафедрального сквера – мягкого зеленого подбрюшья нынешнего центра Кишинева. Анна-Мария была в красной болоньевой курточке – совсем затертой, – в джинсах в обтяжку и коричневых ботинках. Очень осенняя была Анна-Мария. Было тепло, но ветер поднимался уже ноябрьский, и глаза у нее от ветра слезились. Она держала руки в карманах, глядела прямо в ветер и думала о чем-то. Я не волновался. Привык: она впадала в такое состояние очень часто. Сегодня, когда Анна-Мария организовала для меня экскурсию по центру Кишинева, она выпадала из пространства раз шесть. О чем она, интересно, думает? Не о сексе же. Если бы Анна-Мария подумала о сексе, он бы у нас моментально и непременно случился. Это я знал точно.

Мы постояли еще немного у сквера и пошли пить кофе в бар прямо напротив бывшей синагоги, которую евреи выкупили у мэрии Кишинева, чтобы – вот упрямцы – снова здесь открыть синагогу. Когда Анна-Мария рассказывала мне об этом, ноздри у нее насмешливо подрагивали. Как бока испуганного зверя.

– Ты, как и все молдаване, Анна-Мария, – размял я сигарету в кармане, – антисемитка. Евреи и русские – вот кого вы ненавидите. Это у вас комплекс неполноценности.

– Не становись в позу, – она грела руки о белую чашку, в которой плескался растворимый, натурального она не любила, кофе, – я не националистка, но все проблемы от вас, а не от нас. Почему бы вам не научиться вести себя в гостях? И снять наконец с лица маску скучающего в Индокитае американца.

– Откуда ты все это знаешь, – достал сигарету я и прикурил, – если ни хера не читаешь, Анна-Мария?

– Или оставайтесь с нами и будьте нами, – выпалила она, не обращая внимания на личный выпад, – или уезжайте туда, где вам нравится. Люди без корней…

Я закурил и улыбнулся. Политические взгляды Анны-Марии представляли собой ограниченный набор лозунгов местных националистов. Узколобых и примитивных крестьян Бессарабии, попавших в ее еврейские городишки исключительно благодаря русским, которых они сейчас и ненавидели. Но самое неприятное заключалось в том, что отчасти Анна-Мария была права. Я правда не чувствовал себя в Молдавии дома. Но почему-то не уезжал из нее.

– Может, – развил я свою мысль, когда мы заказали еще кофе и она вернулась в реальность, перестав пялиться на барную стойку, – мое предназначение заключалось в том, чтобы дождаться здесь тебя. А потом уже проваливать отсюда к чертям.

– Проваливать? – она будто начала разговаривать со мной только что.

– А почему нет? – воодушевился я и прикурил новую сигарету. Махнул рукой, и пепел ссыпался на плитку: мы сидели под открытым небом. – Детей у нас нет, деньги кое-какие есть, почему бы не попытать счастья в действительно