Песня для зебры

— А деньги? Зачем вы оставили их у себя?

— Мне даны указания…

Он осекся. Поймав его взгляд, я понял, что он видит сейчас не Сальво, изысканного завсегдатая светских вечеринок, а “цветного” воспитанника миссионеров в спортивном пиджаке от Армии спасения, висящих мешком штанах и натирающих ноги ботинках. Эта картина, по-видимому, его тронула.

— Сальво…

— Что, мистер Андерсон?

— Крепись, сынок. Жить придется двойной жизнью.

— Это ваши слова. Я не возражаю. Я готов. Вы ведь меня предупредили. Мне бы только позвонить жене, вот и все.

“Жене” — читай “Ханне”, но вслух я этого не произнес.

— Вокруг тебя будут другие ведущие двойную жизнь. Понимаешь? Эти люди совсем не такие, как мы с тобой. Истина для них не является абсолютной. По крайней мере, та библейская истина, на которой нас с тобой воспитывали.

Я и по сей день не знаю, к какой церкви принадлежал мистер Андерсон, хотя подозреваю, что он склонялся к масонству. Но он никогда не упускал случая подчеркнуть, что мы с ним собратья по вере, какой бы она ни была. Бриджет подала мне мой мобильный телефон для последнего звонка, а сама удалилась в спальню, всего метрах в двух от того места, где я стоял. Мистер Андерсон, окопавшийся в гостиной, мог слышать каждое мое слово. Скрючившись в маленькой прихожей, я прошел мгновенный курс обучения трудностям супружеской неверности. Моим единственным желанием было сообщить Ханне о своей негасимой любви и предупредить, что целых два дня, вопреки данным обещаниям, я не смогу ей даже позвонить. Однако поскольку меня и мою аудиторию разделяла лишь хилая дверка, не было иного выбора, как позвонить законной супруге и выслушать сообщение у нее на автоответчике: “Голосовая почта Пенелопы Рэнделл. В настоящий момент меня нет на рабочем месте. Если желаете оставить сообщение, дождитесь гудка. Если хотите поговорить с моей ассистенткой, звоните Эмме по добавочному номеру 9124”.

Переведя дыхание, я выпалил:

— Здравствуй, милая. Это я. Слушай, мне ужасно жаль, но меня срочно вызвали в связи с одним очень и очень важным заданием. Один из самых старых и уважаемых клиентов. Вопрос, говорят, жизни и смерти. Это, наверное, на два-три дня. Постараюсь позвонить еще, однако с этим могут возникнуть сложности.

Кого мне напоминал мой собственный голос? Никого из тех, с кем я был знаком. И никого из тех, чьи голоса я прослушивал. Во всяком случае, с подобным типом мне вряд ли захотелось бы встретиться снова. Я постарался взять себя в руки:

— Слушай, позвоню, как только мне дадут передышку. Дорогая моя, я правда очень расстроен. Да, а твоя вечеринка выглядела потрясающе, повторяю: потрясающе! Костюм обалденный. Все только о нем и говорили. Так обидно, что пришлось вас покинуть. Когда вернусь, надо будет все как-то уладить, хорошо? До скорого, дорогая. Пока!

Бриджет забрала у меня телефон, подала сумку и наблюдала, как я проверяю ее содержимое: носки, носовые платки, рубашки, трусы, несессер с туалетными принадлежностями и серый джемпер с треугольным вырезом.

— Может, мы таблеточки какие принимаем, а? — проворковала она. — А контактные линзы требуются? Лубриканты какие-нибудь, коробочки всякие?

Я покачал головой.

— Ну, тогда пора, идите, — заключил мистер Андерсон.

Если бы напоследок он поднял правую руку, небрежно благословляя нас, в точности как брат Майкл, я бы ничуть не удивился.

Глава 4

Честно говоря, сегодня, когда я перебираю в памяти события тех дней, для меня остается загадкой, отчего это я — спускаясь следом за Бриджет вниз по лестнице на тротуар Саут-Одли-стрит, одетый под провинциального директора средней школы, не привязанный к окружающему миру ничем, кроме стопки поддельных визитных карточек да заверения, что меня подстерегают неведомые опасности, — считал себя самым счастливым из обитателей Лондона, а то и всей Англии, бесстрашным патриотом и агентом секретной службы? Однако так оно и было на самом деле.

“Фрам” — это название корабля, который построил Нансен, известный норвежский полярный исследователь, занимавший почетное место среди выдающихся деятелей в пантеоне брата Майкла. “Фрам” по-норвежски означает “вперед”, и именно этот призыв вдохновлял моего дорогого покойного отца, когда он на велосипеде безымянного еретика двинулся через Пиренеи. И лозунг “Фрам”, то есть “Вперед!”, волей-неволей определял мое собственное настроение с тех пор, как я ощутил то, что брат Майкл, хотя и в ином контексте, называл “Великим позывом”. “Вперед!” — пока я собирался с духом для предстоящего решительного шага; “Вперед!” — пока готовился выйти на передовую в “бесшумной войне” с настоящими головорезами; “Вперед!” и прочь, подальше от Пенелопы, которая уже давно стала мне чужой; “Вперед!” — пока я мысленно прокладывал сияющий путь к моей будущей жизни с Ханной. “Вперед!”, наконец, к моему загадочному новому предводителю, впередсмотрящему по имени Макси, и к его еще более загадочному консультанту Филипу.

Учитывал крайнюю срочность и важность операции, я полагал, что наш белый шофер Фред уже ждет у дома в нетерпеливо урчащем “мондео”. Но нет, заверила меня Бриджет, из-за всех этих полицейских кордонов у Мраморной арки да уличных пробок пешком выйдет куда быстрее.

— Ты ведь не против, Сальвик? — спросила она, крепко прихватив меня под руку: то ли не исключала возможности того, что я от нее сбегу (хотя подобного у меня и в мыслях не было), то ли просто была из тех, кто вечно норовит прикоснуться к собеседнику — и по щеке тебя похлопает, и по спине погладит, так что и не знаешь (во всяком случае, я не знаю), что это, “молоко сердечных чувств” [12] или же приглашение в койку.

— Против? — откликнулся я. — В такой чудный вечер? Слушай, ты не дашь мне на минутку мобильник? Когда еще там моя Пенелопа автоответчик проверит.

— Извини, дорогой. Это, увы, против правил.

Знал ли я, куда мы направлялись? Спрашивал ли у нее? Нет. Жизнь тайного агента — это не что иное, как путь в неведомое, ничуть не хуже, чем жизнь тайного любовника. Мы просто шли: Бриджет задавала темп, а я чувствовал, как поношенные ботинки врезаются мне в щиколотки. В отсветах предзакатного солнца я вновь воспрял духом, в чем мне, пожалуй, неосознанно помогла Бриджет: она зажала мою правую руку чересчур высоко, аккурат под своей левой грудью, которая, судя по тактильным ощущениям, не нуждалась в бюстгальтере. Ханна разожгла мой светильник, и казалось совершенно естественным видеть других женщин в его лучах.

— А ты ее действительно любишь, да? — восторженно спросила Бриджет, прокладывая нам путь сквозь оживленную пятничную толпу. — Среди моих знакомых столько пар, которые только и знают, что ссориться. Меня это просто бесит. Вот вы с Пенелопой, похоже, совсем не такие, да? Здорово!

Ее ухо было всего сантиметрах в пятнадцати от моих губ, и пользовалась она духами Je Reviens, излюбленным оружием Гейл, младшей сестры Пенелопы. Гейл, свет папиных очей, вышла замуж за владельца автостоянки, из низших слоев аристократии. Пенелопа же в отместку выскочила за меня. Впрочем, даже сегодня ученый консилиум не разобрался бы в причинах моего следующего поступка.

В самом деле, откуда у новоиспеченного помазанника адюльтера, несколько часов назад телом и душой отдавшегося другой женщине впервые за пять лет брака, неодолимая потребность водрузить на пьедестал свою обманутую жену? Может, он надеется защитить ее образ, оскверненный его поступком? Или образ самого себя — до падения? А может, это извечное чувство вины, вбитое в голову католическим воспитанием, настигло меня в разгар эйфории? Или в расточении похвал Пенелопе я видел единственный способ расхваливать Ханну, не засветившись?

Я был твердо настроен разговорить Бриджет насчет моих новых работодателей, чтобы с помощью хитроумных вопросов получше разобраться в структуре безымянного Синдиката и в его взаимоотношениях с секретными службами Великобритании, которые денно и нощно пекутся о нашем благополучии, сокрытые от взоров среднестатистического Джона Смита. Но вместо этого, пока мы проталкивались через еле ползущие потоки машин, я принялся громогласно петь дифирамбы своей жене Пенелопе, объявляя ее самой привлекательной, восхитительной, утонченной и верной спутницей жизни, о какой только может мечтать лучший на свете переводчик и тайный защитник британской короны. Я называл ее блистательной журналисткой, сочетающей практичность с чуткостью, и вдобавок превосходной кулинаркой — откровенный занос в область фантастики, если знать, кто у нас в семье готовит. Не все, что я говорил, было абсолютно положительным, так не бывает. Если в час пик вы рассказываете незнакомой женщине о своей супруге, нельзя не приоткрыть, хоть чуть-чуть, и отрицательные черты ее характера — иначе вас просто перестанут слушать.