Отражение удара

Убийца склонился над ним, пощупал пульс, прислушался к хриплому дыханию и, удовлетворенно кивнув, вышел из гаража.

Глава 11

Илларион спустился во двор, отпер дверь багажника и забросил в машину чехол с удочками и рюкзак с запасом провизии, спичек и сигарет, которого должно было хватить на три дня, а если немного себя урезать, то и на неделю. Бак «лендровера» был полон, в багажнике стояли две канистры, которые Илларион собирался наполнить по дороге. После этого можно будет отправляться хоть в Занзибар, хоть на Псковщину.

Вспомнив о Псковщине, Илларион слегка поморщился.

Отдых у него тогда вышел весьма насыщенный, такое не забудешь. Началось все с намерения поохотиться на лося, а закончилось совершенно несерьезным, каким-то киношным трюком — он тогда протаранил грузовым «мерседесом» морскую яхту, стоявшую у причала Рижского порта. И, что характерно, ни одного лося он так и не увидел, даже издали… А все Мещеряков с Сорокиным, подумал он сердито. Все наши чрезвычайно умные полковники. Отправили человека на отдых вдали от шума городского…

Тряхнув головой, он отогнал посторонние мысли.

Впереди у него было несколько дней полной свободы наедине с природой. Немного холодно, немного сыро, но зато ни одного комара. И ни одного полковника, между прочим. Холода и сырости Илларион не боялся. Он давным-давно достиг с природой полного взаимопонимания и мог одинаково уютно чувствовать себя хоть на верхушке дрейфующего айсберга, хоть в самом центре пустыни.

Он не мешал природе, и природа не мешала ему — не хватало разве что отпечатанного на гербовой бумаге пакта о ненападении, подписанного высокими договаривающимися сторонами.

Забродов захлопнул заднюю дверь и, насвистывая, направился к водительскому месту. Было шесть утра, солнце еще не встало, но небо было чистым и постепенно наливалось светом.

— А денек-то будет ничего себе, — вслух сказал Илларион.

Дойдя до передней дверцы, он остановился и вполголоса выругался. Дверца была грубо взломана — судя по всему, с помощью обычной монтировки.

— Это уже не смешно, — строго сказал он в пространство. — Сколько можно, в самом деле?

Он заглянул в салон, чтобы определить нанесенный автомобильными ворами ущерб. Как ни странно, все было на месте, за исключением подаренного когда-то Мещеряковым шикарного набора отверток, который хранился в бардачке. Магнитола, старенький «кенвуд», мирно покоилась в своем гнезде. Магнитолу не взяли потому, что у нее была съемная передняя панель, без которой прибор разом терял половину своей стоимости.

— Кстати, — сказал Илларион, вынул из кармана пластмассовый футляр, похожий на футляр для очков, извлек из него миниатюрную панель и установил на место.

— Погибать, так с музыкой, — мрачно пошутил он.

Вздохнув, он достал из багажника молоток и несколькими ударами более или менее выровнял смятый, покореженный металл. Теперь дверца худо-бедно закрывалась, хотя вид у нее, конечно, был аховый. Илларион снова вздохнул. Настроение было испорчено.

— Черта с два, — сказал он, обращаясь к неизвестным любителям шарить по чужим машинам. — Плевать я на вас хотел. По распорядку у нас рыбалка. Вот и будем рыбачить.

По дороге он все же заехал к Репе, но ему никто не открыл — Репа не то крепко спал, не то еще не вернулся из своих ночных похождений. Илларион пожал плечами: куда он денется? Рыбалка — значит рыбалка.

И вообще, человек должен быть хозяином своего настроения. Подумаешь, дверца…

Ведя «лендровер» прочь из города, он уже подпевал своему «кенвуду», старательно не вспоминая ни об изуродованной дверце, ни о полковниках, ни о вчерашнем разговоре со Старковым. Старков его не волновал: в конце концов, каждый волен выбирать образ жизни сам. Во всяком случае, о спецназе писать он больше не станет, да и спецназу от его писанины ни жарко, ни холодно. Старковы приходят и уходят, а спецназ остается — хороший или плохой, но в различных формах он существовал во все времена, так что начинать свою книгу господину Старкову надо было, пожалуй, не со Второй мировой, а с той поры, когда человек обнаружил, что спорные вопросы проще всего решаются с помощью каменного топора.

Вот только как теперь смотреть в глаза соседке…

Илларион постарался убедить себя, что его поездка на лоно природы вовсе не является бегством от собственной совести, олицетворенной теперь Аллой Петровной, которую он так по-свински подвел, но это ему не очень удалось. Называется, сделала приятное соседу.

Ну и ладно, подумал он. Ну, сбежал. Мальчишество, конечно, но, если разобраться, умнее ничего и не придумаешь. Извиняться, конечно же, придется, но к тому времени она уже успеет остыть. Да может, она и не сердится. Что я сделал-то? Ну, поспорили чуток на тему нравственности в современной литературе. Редкостное, кстати, сочетание: современная литература и нравственность. Необычное.

Постепенно мысли его, двигаясь по расширяющейся спирали от воспоминания о вчерашней ссоре с литератором, вполне естественным образом переключились на соседку. Сначала Иллариону почему-то вспомнились ее руки, потом улыбка, а потом и все остальное. Некоторое время он с удовольствием разглядывал воспроизведенный памятью образ Аллы Петровны, отчетливо осознавая, что злостно нарушает одну из заповедей Христовых, в которой упоминается жена ближнего. «Жестокая штука, — подумал он про заповеди. „Не возжелай…“, „Не укради…“, „Не убий.“ — это понятно и, в общем-то, довольно легко выполнимо. В первом случае надо просто не работать в торговле, а во втором — не служить в спецназе. А вот насчет „не возжелай“ посложнее. Ну, вот что делать, если желается? На Тверскую бежать?

Так это вроде дурацкой идеи, что можно бросить курить, заменяя сигареты леденцами. Зубы испортишь, вот и весь эффект. Это леденцами. А на Тверской еще и не то можно испортить. И потом, сказано: не прелюбодействуй. Н-да, положеньице…»

Он фыркнул, а потом рассмеялся: нашел себе проблему. Забродов в значительной степени был фаталистом и полагал, что все равно рано или поздно все встанет на свои места и будет так, как должно быть, а усилия, направленные на то, чтобы изменить предначертанный ход событий, ведут лишь к умножению проблем и ускоренному износу нервной системы.

С Аллы Петровны мысли Иллариона перескочили на ее мужа. Забавный коротышка Сергей Дмитриевич в последнее время как-то вдруг перестал казаться Забродову забавным. Они все так же вежливо здоровались, встречаясь каждое утро на лестнице. Шинкарев всякий раз поднимал свою смешную допотопную шляпу и улыбался, но теперь он при этом почему-то отводил глаза, а улыбка стала напоминать предсмертный оскал убитой Илларионом в подвале у Пигулевского крысы.

«Может быть, он меня в чем-то подозревает? — подумал он. — Может быть, соседки напели что-нибудь насчет меня и его драгоценной супруги? Ведь в тот раз, когда она взяла у меня Честертона, мы довольно долго болтали. Да и вчера утром, когда приносила пригласительный билет на эту чертову презентацию, она застряла у меня минут на десять. Может быть, дело в этом?

Ну, а я-то тут при чем? Я ведь ни сном ни духом, а всякие мыслишки идут в счет только на Страшном Суде.

Пусть с женой разбирается, если недоволен…»

Ему вдруг подумалось, что Шинкарев, вполне возможно, уже начал разбираться с женой: на днях, когда он по своему обыкновению приподнял шляпу, здороваясь с Илларионом, тот заметил у него над виском здоровенную шишку, залепленную пластырем. А может быть, у него неприятности? На работе, например. Или, скажем, хулиганы побили… Поговорить с ним, что ли? И что сказать?

Илларион пожал плечами: какая разница, что говорить. Порой человеку достаточно просто того, что с ним заговорили. Зачастую интонация важнее слов, это он знал по собственному опыту. Надо поговорить, решил Забродов. Посидим по-холостяцки, бутылочку раздавим… Может быть, он просто обижается. Вот я к нему на новоселье не пошел, он ходил-ходил, улыбался, здоровался, а потом вдруг задумался: а что это сосед новоселье мое проигнорировал? Не уважает? Взял и обиделся.