Давняя история

— Разрешите мне побеседовать с Куриловым, Игорь Николаевич.

— Почему с ним?

— Потому что он кажется мне наименее порядочным из этой троицы, — пояснил Трофимов серьезно. — Витковский выгораживает Мухина скорее всего из глупой солидарности, из побуждений добрых, а вот Курилов, чувствуется, сам замаран чем-то, чепухой возможно, но пятнышко на себе знает.

— Думаешь докопаться до пятнышка?

— Если повезет. Сначала хочу припугнуть.

— Что это даст? Начнет крутить, лгать, путать.

— Само собой. Но уж Мухина с потрохами заложит, будьте уверены.

Мазин задумался:

— Только аккуратно, Трофимыч, аккуратно. Лишнего нам не нужно, и так избыток ненадежной информации. И не напирай на него, не злоупотребляй.

— А зачем? Что я, изверг? Пошлю повесточку чин чином, приглашу. Не на завтра приглашу, а дам ему подумать несколько дней, для такого человека чем больше ждать, тем хуже. Нервный он. Спесь и сойдет, пока дождется.

— Ну, ладно, пошли в обход. Ты — справа, я — слева. Обойдем и встретимся по ту сторону. Авось найдется, что рассказать друг другу.

И он одернул китель.

В итоге этого разговора Владимир Михайлович Курилов получил повестку с приглашением явиться восемнадцатого ноября в Управление внутренних дел, на четвертый этаж, в комнату 432, к тов. Трофимову В. Д., в шестнадцать часов. Трофимов и здесь остался верен себе, встречу назначил на конец дня, когда, по его расчетам, из Курилова должен был последний строптивый дух выйти.

Пятнадцатого числа Трофимову позвонили:

— С вами говорит Курилов Владимир Михайлович. Я получил довольно странную повестку, вызов… Понятия не имею по какой причине.

— Причину я вам объясню, Владимир Михайлович, при встрече.

— Дело в том, что я не смогу прийти восемнадцатого. Может быть, мне раньше зайти?

— Зачем же? Зайдите позже. Через недельку, например.

— Но почему — позже? Я могу раньше.

— А у нас свой распорядок, Владимир Михайлович. Все расписано до восемнадцатого. Так что давайте договоримся о следующей неделе.

— Да нет. Я постараюсь освободиться восемнадцатого.

Он швырнул трубку, а Трофимов свою положил тихо, с удовольствием, и улыбнулся.

Имелось и еще одно преимущество у Трофимова. Не такой вид был у инспектора, чтобы произвести на Вову впечатление, а знать о нем он не знал ничего, зато Трофимов узнал уже о Курилове многое…

И, наконец, припас Трофимов запасной, секретный ход. Простой в сущности, элементарный прием, не раз описанный в специальной и в приключенческой литературе, но ведь дело не в самих приемах, которые со времен первого преступления, убийства Каином Авеля, вряд ли существенно изменились, а в том, кто их применяет, а Трофимов был из тех, что умеют это делать.

Курилова встретил он стоя, вышел из-за стола немножко даже волоча ноги в своих не раз чиненных туфлях, и Вова увидел потрепанного жизнью, недалекого чиновника из тех, что звезд с неба не хватают, а десятками лет скрипят перьями за одним и тем же столом, и испытал облегчение. «Ну, это не Мазин», — подумал он, и оказался прав, и ошибся одновременно.

— Садитесь, садитесь, товарищ Курилов, — предложил Трофимов ворчливым голосом, вроде бы говоря: «Вот, трать тут с вами время», — и начал разбирать на столе бумаги, не глядя на посетителя.

— Мне, собственно, не ясна цель вызова, — начал было Вова высокомерно, но Трофимов остановил его и успокоил:

— А мы разберемся, разберемся. Вместе разберемся.

— В чем?

— Да как Гусеву убили. — И он заглянул в бумаги, будто не мог вспомнить имя: — Татьяну.

— Кто убил, я? — спросил Вова не без иронии.

Трофимов впервые поднял на Курилова глаза и улыбнулся ему голубым-голубым цветом.

— Разве ж я сказал, что вы?

И покачал головой укоризненно: «Ну как это люди простых вещей не понимают?»

— Я не сказал — вы. Как я могу утверждать такое, если все факты еще не собрал?

— Что значит «еще» не все?

— То и значит, что говорю. Ищем мы убийцу Татьяны Гусевой. Наметки определились, да вот не все сходится, потому вас и пригласили.

— Но вы хоть понимаете, что я к этому убийству непричастен?

— Извините, этого я тоже не говорил.

— Как же мне понимать?

— Вам-то легче понимать, — поделился Трофимов добродушно. — Ведь вы знаете, убивали вы или нет, а я пока не уверен.

— Ничего я не знаю!

— Как же так? Убивали или нет не знаете?

— Тьфу, черт! Вы меня запутали.

— И не думал! Зачем мне это? Мне нужны показания ясные, а вы нервничаете, слова мои мимо ушей пропускаете. Зачем вам нервничать, если вы не виновны?

— Откуда вы взяли, что я нервничаю? — спросил Курилов и перекинул ногу за ногу, ощущая, однако, увеличивающееся беспокойство.

— Не нервничаете? Вот и хорошо, ошибся я, значит. Тогда спокойненько и расскажите о своих отношениях с Гусевой.

— Никаких отношений не было.

Трофимов огорчился:

— Ну, как же… Зачем вы так? У меня о вас положительное мнение составилось, а вы так…

— Что «так»?

— Утаиваете. И непонятно, зачем. Ну, были вы в определенных отношениях, и что такого? Дело молодое. С кем не случается? Ведь это не значит, что обязательно женщину убивать нужно, правда?

Курилов смотрел обалдело:

— Да кто вам рассказал про отношения?

— А… Вот это другой разговор. Свидетели есть.

Как не ошеломлен был Вова, слова о свидетелях его приободрили: «На пушку берет проклятый сыщик! Не выйдет».

— Не могло быть никаких свидетелей.

— Есть, — повторил Трофимов строго.

— Назовите.

— Имеете право, — согласился Трофимов. — По закону.

— Так назовите.

— Сибирькову знаете? Клавдию?

— Первый раз слышу.

— Охотно верю. Прозывалась она в то время Кларой.

Что-то мелькнуло у Курилова, но не на пользу, а во вред. Нервничал он действительно и потому поторопился:

— Позвольте, это знакомая была у Татьяны? В кафе работала?

— Вот именно.

— Я же ее никогда в глаза не видел и она меня!

Тут Трофимов приподнялся из-за стола и выпрямился:

— А правда ли это?

— Я же говорю вам!

— Да вот Мазину Игорю Николаевичу вы говорили, что и Гусеву не знаете, а, выходит, знаете, раз о подруге ее слышали. После таких противоречий в ваших показаниях, не знаю, чему и верить.

Он развел руками и отошел к окну, давая Курилову возможность одуматься, раскаяться. Наступила пауза. Вова тер потные ладони, проклиная собственную неосторожность. Трофимов молчал, ворон считал во дворе. Курилов не выдержал первый:

— Так что же наговорила вам эта Сибирькова?

Трофимов вздохнул:

— В трудное вы меня положение ставите. Просите все вам открыть. Вам же потом выкручиваться легче будет.

— Я не собираюсь выкручиваться.

— Ну, если так, — согласился Трофимов великодушно, вернулся к столу и выдвинул ящик. Но из ящика достал он не показания Сибирьковой, которые на бумаге зафиксированы не были, а какой-то небольшой предмет, и, прикрывая его ладонью от Курилова, однако так, чтобы сама операция была тому видна, накрыл предмет газетой.

— А показала она вот что, — продолжил Трофимов, опустив глаза, не то читая невидимую бумагу, не то диктуя по памяти: — Сибирьковой было известно, со слов Татьяны Гусевой, что находилась она в интимных отношениях со студентом, проживающим на Береговой улице на частной квартире, по фамилии…

Вова почуял, как земля качнулась под ним. «Эта Кларка наверняка идиотка, и забыла все, перепутала. Ей Танька что-нибудь ляпнула про меня, а она теперь — интимные отношения! И попробуй, опровергни!»

— Не могла она меня назвать!

— А кого, по вашему мнению, должна была назвать Сибирькова?

Чем быстрее, лихорадочнее пробегал Курилов сложившуюся ситуацию, тем мрачнее она представлялась. Факты ложились в его воображении в беспощадную схему. Стало ясно, почему Мазин пришел к нему последнему (сначала у других о нем хотел выпытать!) и почему единственный он, именно он, а не Мухин и не Витковский, вызван сюда, к этому чиновнику, который теперь казался Курилову не добродушно-недалеким, а злобно, упорно-ограниченным тупицей. Конечно, он уперся в выдумки пошлой официантки и не сойдет с них, пока его, Вову, не погубит, чтобы повысить процент раскрываемости, или как там у них, будь они прокляты, это называется, «Откроет» преступление, и выдвинут его, наградят, может быть, это у него единственный шанс по службе продвинуться! Чего же ждать! На что надеяться? И в панике уставившись на Трофимова, уже не снисходительного, а строгого, Вова заметил, что тот похлопывает пальцами по неизвестному, скрытому газетой предмету: «Это еще что на мою голову?»