Детектив Клуб - 2 (Сборник)

— Разумею, — сказал новый замнач, — история как будто простая, да не совсем простая. Когда трудно, лучше ни на миллиметр не отступать от закона. Регистрируйте эпизод с Еропеевым. Ты, Чернышев, выедешь в райцентр сегодня и все оформишь.

— Мы и хотели туда, — быстро согласился опер, — Клетчатый Пиджак надо отлавливать. В городе, небось, ошивается.

— Если в бега не ударился, — пессимистично заметил Дмитрук, — а насчет «мы» не получится. — Он помолчал, потом повернулся ко мне: — Твое личное дело сегодня затребовали в область. Не знаю, что и думать. В любом случае будем тебя отстаивать до конца. С участка до возвращения Чернышева — ни ногой. Не след ганинским приятелям видеть тебя в райцентре. Могут не так истолковать…

В памяти те события зафиксировались именно короткими, резаными кинокадрами. Встреча с теткой Нюрой, посещение больницы, предгрозовой визит к Дмитруку. Когда Лешка уезжал с подмышками, растянутыми совершенно разными предметами: папкой — справа и кобурой — слева, у меня в душе вдруг ожила надежда. У Лешки на скулах играли желваки, и напоминал он зажатого в угол боксера, которому осталось или прыгнуть выше головы, или упасть на пол…

Домой вернулся на попутке. Вечерело. Воздух посвежел, словно потянуло ветерком с речки. Я ощущал себя, как вырубленная на полном ходу машина. «Двигатель» тихо остывал. Да, теперь моя судьба в чужих руках. Возможно, она и решена уже. Ну что ж, в каждой ситуации есть свои плюсы и минусы. По крайней мере, ближайшие двадцать четыре часа могу быть не сотрудником милиции. Из придорожных канав пахло головастиками и детством. Господи, впереди у меня такая большая жизнь. И я, наверное, счастливый человек — ведь столько людей болеют за меня. Не только Чернышев, Чибисов, Дмитрук. Другие ребята из отделения тоже со мной. Почему-то подумалось о Финике. Вот уж поистине горемыка из горемык. Сирота — без матери, без отца; дружки готовы без лишних слов проломить голову; пристанище, из которого выветрился дух родного дома. Честное слово, я жалел Еропеева — бедный, забитый и запуганный землячок.

Я заскочил домой, свистнул из маминого тайника «четвертинку» и подался в сторону лазарета. Меня когда-то научили: если делаешь от чистого сердца, то никому это не надо доказывать. Поэтому просто скажу, что пошел навестить Финика.

Дежурная сестра выпучилась на меня, проворчала по поводу позднего часа, но пустила в палату.

Если утром Финик выглядел больным, то к вечеру он стал здорово смахивать на реанимационного, хотя сестричка успела сообщить, что «таких больных держать, только зря позориться». Как фразу ни истолковывай, но угрозы здоровью Еропеева в ней не читалось.

Увидев меня, мой подопечный совсем не удивился. Получалось, что мы одинаково израсходовали собственные эмоции.

— Садись, Сергей, — он подвинулся на койке и освободил краешек.

— Принес обещанное, — доложил я, усаживаясь по удобнее, — его, говорят, три года ждут, — и достал из внутреннего кармана пузырек.

— Ни хрена себе! — воскликнул больной, и тут выяснилось, что краски жизни не чужды его лицу.

Я деловито протер стакан и набулькал в него. Финик трепетно поднес посуду к губам. Мне пришлось отвернуться. Якобы за тем, чтобы вынуть из брюк луковицу. Потом налил себе, выпил, чокнувшись с никелированной спинкой кровати. В палате аппетитно запахло луком и черным хлебом.

— По какому случаю гуляем? — заметно оживился Финик.

— Из милиции меня выкидывают, — весело ответил я.

Живой волной кровь бежала по венам.

— Наплюй! — легкомысленно посоветовал мой собутыльник. — Давай лучше еще по одной…

Мы начали вспоминать прошлое. Как Финик заступался за меня в школе, как выручил в одной драке, как мы пьянствовали, тоже из одного стакана, и ведать не ведали, что одному предстоит спиться, а другому стать милиционером. Мы говорили о прекрасных наших лесах, Золотом пруде, грибах и густых малинниках. Время летело быстро. К нам заглянула дежурная, я правильно истолковал ее намек.

— Будь здоров, земляк, — сказал я, поднимаясь, — пусть нам повезет.

— Погоди, — остановил меня Еропеев, — я про кольцо…

— А укатись оно к едрене фене, — искренне бросил я.

— Нет. Скажу, чтоб ты лучше спал сегодня. Нет на нем крови, чистое оно. Ты знаешь, я дружков не закладываю.

Но если Адольфа возьмете, на «очняке» молчать не стану…

Домой вернулся чуть навеселе и с удовольствием сыграл с матушкой в «дурака». При счете 15:11 не в мою пользу карты были сложены в коробочку, и я в благодушном расположении духа отправился почивать.

Посреди ночи неожиданно проснулся. Крутился-вертелся, привидевшийся кошмар так и не дал сомкнуть глаз. Утром, злой как черт, решил в отделение не ехать, а ждать вызова. И он не заставил себя ждать. Звякнули по местному телефону от дежурного и приказали немедленно прибыть. Я не стал справляться о причинах, ничего хорошего ждать не приходилось.

В отделении меня встретили действительно обескураживающей новостью: участкового инспектора Архангельского требуют в областное управление. С вещами!

ПРОЩАЙ, РОДИМАЯ СТОРОНКА!

Так и передали, чтоб был укомплектован обмундированием и прочим имуществом, необходимым в случае, если человек отбывает из дома неизвестно насколько.

В жизни раза два со мной происходило подобное. Нечто более жуткое, чем может привидеться во сне. Я впал в жестокую апатию. Никто не старался успокоить меня. Да никто и представить себе не мог, какое будущее ждет их коллегу. Но думали-то все о том, как легко оговорить сотрудника милиции, отправить его в колонию, даже на тот свет. Ганин способен записать своего кровного врага в любую мафию. Ну, а признания? Я уже слышал, как они выколачиваются. В моем мозгу роились предположения, одно трагичнее другого. Дурацкая история с кольцом уже не казалась опасной. ГАВ, без сомнения, разыгрывал карту посерьезнее.

Я сидел в покосившейся беседке, пропахшей котами, и курил. За мной следили из окон «конторы», зрелище небывалое — я дымил!

Хотите — верьте, хотите — нет, но когда во второй половине дня во дворе отделения объявился Леха Чернышев с Клетчатым Пиджаком под ручку, я даже не обрадовался. Помню, только сильно удивило его сходство с вождем немецких фашистов. Тонко подметил Финик, и впрямь, вылитый Гитлер: усики, челка, разве что морда здорово деформирована пьянками, вся опухшая, с багровыми пятнами, неопрятной щетиной. Словом, карикатура на Адольфа — Адик.

Нехотя поднялся я со скамьи, которая почему-то и в самую жару была покрыта мокрыми пятнами, и поплелся за новостями в опостылевший за последние дни дмитруковский кабинет. Преодолел скрипучую лестницу, толкнул дверь и стал свидетелем берущей за сердце сцены — Николай Иванович держал Чернышева в объятиях.

— Первая награда за Адика? — пробубнил я с порога.

Леха повернулся ко мне с маской крайнего изумления на лице.

— Откуда знаешь? — спросил он, освобождаясь из рук сконфуженного Дмитрука.

— Африканские страсти налицо, — продолжал наглеть я, уже войдя в роль изгоя.

— Откуда знаешь, что его, — Чернышев ткнул пальцем в сторону дежурки, где томился задержанный, — зовут Адиком?

— Финик сказал.

— А еще что-нибудь сказал? — Лешка спешил задавать вопросы. Куда торопился? Настала моя очередь удивляться.

— Нет.

— Так вот, — гадкий Черныш сделал паузу, перебрал на чужом столе бумажки и заявил: — твой Финик и мой Адольф работали по найму в бригаде у Сенцова, на строительстве торгового центра. Платили там мало, вот и набирали халтурщиков — пьяниц. У Клетчатого в последнее время появились деньжата. Так сказали ребята из райотдела. Они Адика знают как облупленного. Деньги завелись тогда же и у Еропеева, но главное…

Опер повернулся к Николаю Ивановичу, и я воспользовался моментом:

— Ты хочешь сказать, что эти пропойцы обобрали кого то под мудрым руководством бригадира?

Мои печали под впечатлением новостей быстро таяли. Чернышев только отмахнулся.