Драгоценности Медичи

казать, по доверенности, ведь нас обоих зовут Чезаре. Только последнюю невесту не удалось изобразить на холсте за недостатком времени, но это уже не имеет значения... Она станет его спутницей в смерти и упокоится в мире рядом с ним.

– В мире? После того, что ей придется пережить?

– Она будет страдать меньше, чем другие, поскольку завтра в этот час все взлетит на воздух, включая и вход в подземелье... Вы позволите мне забрать мои драгоценности? – добавил он, защелкнув футляр, в который Альдо положил вслед за серьгами крест. – Пусть наша дорогая Мэри порадуется, когда наденет их перед свадебным ужином. В последний раз этот крест украсит грудь женщины...

– Вы намереваетесь уничтожить и гарнитур?

– Такое чудо? Вы шутите! Я возьму его с собой как самый прекрасный символ принятого мною добровольного рабства, а также моей свободы...

Вновь открыв футляр, он в свою очередь поднес драгоценности к глазам, в которых они отразились инфернальным блеском. В выражении его лица было что-то демоническое, и Морозини ощутил неприятный холодок, пробежавший по позвоночнику. Несмотря на размеренную речь и уверенность в себе, этот человек был безумен! Но, вспомнив о его сицилийских корнях, Аль-до возвысил голос:

– И вы не боитесь гнева Господня? Крест прежде всего, независимо от материала, из которого он сделан, являет собой символ Христа, а вы превращаете его в орудие смерти! Вас ждет вечное проклятие, Риччи, и дни ваши сочтены, ведь вы уже немолоды...

С сухим щелчком убийца закрыл футляр и прижал его к груди.

– Главное, что Чезаре смог жить в доме своих предков и познать в нем мгновения абсолютного счастья! Что до меня, я знаю: у меня есть еще время, чтобы примириться с Господом! Мой астролог предсказал мне долгую жизнь, и я всегда проявлял щедрость по отношению к благотворительным организациям. Я буду по-прежнему жертвовать на добрые дела, но в другом месте! И еще... да, я возведу церковь в память Чезаре, моего изумительного брата!

– А вы случайно не подумываете о канонизации? – желчно бросил Морозини, однако иронией своей ничего не добился.

Мегаломания Риччи была столь сильна, что делала его неуязвимым. Он наставительно поднял палец:

– Безмерностью своих страданий Чезаре вполне это заслужил!

В дверь постучали, и тут же в приоткрытую щель просунулась голова Креспо:

– Вы не забыли, который час, сэр? Вам надо бы поторопиться...

– Вы правы! Забирайте его! – сказал он, ткнув пальцем в Альдо, как если бы речь шла о простом пакете.

– Если меня ведут на свадьбу, как вы мне заявили, – сказал Морозини, – должен вам заметить, что я одет неподобающим образом!

– Для того, что вам позволят увидеть, этого более чем достаточно. Не беспокойтесь, вас ожидает зрелище, доступное только избранным. Надеюсь, это станет утешением в том, что вы не приглашены на ужин...

– Как? Даже бокала шампанского мне не дадут, чтобы выпить за ваше счастье? Положительно, вы никогда не научитесь жить!

Он издевался – быть может, из-за смехотворного удовольствия