Точка кипения

Следующие два дня я просидел дома, жалея себя. В агентстве справлялись без меня, и я стал приходить к выводу, что в мое отсутствие дела там шли лучше. Жанин, как всегда, постаралась соблюсти все предосторожности, чтоб оставаться за пределами досягаемости. Когда я звонил ей на работу, мне отвечали, что в редакции не располагают информацией о том, где она может находиться. Аналогичные ответы я получал, когда звонил в школу, но там со мной говорили грубее. Дама, которая взяла трубку, дала мне ясно понять, что считает Жанин жертвой домашнего насилия. Кровь ударила мне в голову, и я готов был ринуться в школу, где учились дети, и поступить с этой дурой так же, как я поступил с Инсулом Пэррисом, – всему есть предел. Но в наше время в школу проникнуть сложнее, чем на какое-либо предприятие, – да и что бы я ей сказал? Я получил отставку, но я не отец Дженни и Ллойда. У меня на них прав гораздо меньше, чем у Генри Талбота.

Мне, конечно, ничего не стоило организовать слежку за Жанин, – но гордость не позволила.

К делам насущным вернула меня Селеста, позвонившая в четверг утром.

– Вы собираетесь сегодня на работу? Если плохо себя чувствуете, можете не приезжать. Вот только Питер Снайдер говорит, что нашел интересующего вас человека и хочет знать, что ему делать дальше.

– Я бы сам хотел это знать, – ответил я. – Передай Питеру, что я буду в десять.

Доктор Стерлинг Самим находился в это время в доме престарелых в Восточном Чешире. Я решил, что лучше всего навестить его немедленно. Выслушав сообщение Питера Снайдера и снабдив его указаниями, я отправил парня к Стерлингу, а затем, собрав волю в кулак, попытался настроиться на работу. Как я ни старался, сосредоточиться на делах клиентов оказалось довольно сложно, – в целом я не ощущал реальности происходящего. Но я продолжал заставлять себя думать только о работе, и в пятницу жизнь стала полегче. Домой я не торопился: перспектива провести выходные в одиночестве напрашивалась на сравнение с темной пропастью, разинувшей пасть в предвкушении жертвы.

Добрую половину четверга Питер провел в доме престарелых, уговаривая персонал разрешить ему повидаться с доктором Стерлингом Самимом. В пятницу я снова послал туда Снайдера. Попытка – не пытка.

– Не доверяю я жителям Восточного Чешира, – сказал Питер, вернувшись в контору после пяти. – Кажется, будто попал в Средневековье. Каких-то полкилометра от автострады – и дремучий лес.

– Не преувеличивай, Питер.

– Нет, правда! Изгородь из густого кустарника, вокруг сплошные деревья… А что за люди – мало не покажется! Как будто никто из них никогда не видел чернокожего. Они заподозрили меня во всех смертных грехах! В этом Чалфонт-холле, в доме престарелых, решили, что я провожу разведку для ограбления. Хотя что там вообще можно взять – старая развалюха викторианских времен, а внутри – черт ногу сломит! Такое впечатление, что строители считывали проект вверх ногами. Чтоб оказаться на кухне, надо пройти через кладовую и оттуда подняться по лестнице, а в сад бедные старики выходят через окно.

– Питер, люди давно уже пользуются французскими окнами-дверями, – заметил я.

– Нет, я говорю именно об окне, а не стеклянных дверях. Обычное окно в столовой, а к нему пристроено несколько ступенек изнутри и снаружи.

– А что насчет Самима?

– Простите, увлекся, но эти чеширцы действительно произвели на меня неизгладимое впечатление! Я видел Самима. Самое смешное, что сделать это удалось благодаря цвету моей кожи. А Самим на самом деле ирландец.

– Неужели?

– Ну да, главное, что он не из этих дремучих чеширцев, – не люди, а циклопы, дальше своего носа не видят… Отец Самима ливанец, а мать ирландка. Он родился и вырос в Ирландии, всю жизнь проработал в Англии. Старшая медсестра сказала мне, что у него что-то типа селективного синдрома Альцгеймера, как она выразилась. То есть он использует этот недуг тогда, когда ему выгодно. Месяц назад к нему приезжали двое посетителей, а он притворился, что не может говорить, не отзывался на свое имя, вроде как позабыл его, и даже обделался у них на глазах.

– Известно, кто эти посетители?

– Медсестра сказала, что им необходимо было обсудить какой-то юридический вопрос, будто бы связанный с пенсией Самима, а он устроил такое представление – слюни пускал, полным склеротиком прикидывался, – что они через полчаса убрались и больше там не появлялись. Еще она сказала, что люди эти вели себя очень вежливо.

– Значит, нам он ничем не поможет?

– Еще как поможет! Прежде всего, он выяснил, не связан ли я с полицией или с «Карлайл Корпорейшн». Смотрел на меня очень подозрительно, пока я не сказал, что представляю интересы Винса Кинга. Он мне поверил еще и потому, что я черный.

– Это ты уже говорил.

– Простите, босс, но это правда. Он согласился поговорить о деле Кинга, и в особенности об уликах, связанных с ковролином, которые использовали как доказательство того, что Кинг был в комнате, где застрелили Масгрейва и Фуллава. По его словам выходит, что с представленными на суде уликами не все было чисто.

– Рассказывай дальше.

– Самим выяснил, что частицы на кроссовках Кинга были идентичны составу ковролина в помещении, где были найдены тела убитых. Состав ткани и красителя, форма и так далее и тому подобное, – все сходилось, из чего следовал вывод о том, что Кинг находился на месте убийства, верно?

– Верно, – подтвердил я.

– А вот и нет! – возбужденно выдохнул Снайдер. – Дело в том, что это были результаты предварительной экспертизы, за которой последовала еще одна, но отчет о ней умудрился затерять инспектор криминальной полиции Джонс. После повторной экспертизы Самим пришел к заключению, что улики эти ничего не доказывают, поскольку, во-первых, как установили позднее, такой ковролин был приобретен не только почтовым управлением, и, во-вторых, пол в кабине грузовика Кинга был застелен ковриком из точно такого же материала!

– Так почему же на суде не было представлено это заключение?

– Видимо, потому что кто-то этого не захотел, шеф.

– Не надо называть меня шефом, мы с тобой не в телесериале о полиции, – брюзгливо сказал я и сразу пожалел о своих словах. Такое замечание ставило меня в один ряд с напыщенными снобами из полицейских чинов.