Удавка для бессмертных

– У тебя охрана, шофер, своя квартира и, можно сказать, свой спортзал. Значит, ты воплотил в жизнь мечту о внедрении в систему. Поздравляю.

– Нет. К черту внедрение. Я создал свою систему. Потому что цель была такая: показать тебе кукиш. Чувствую себя идиотом. Первый раз за последние годы. А ведь я создал такую криминальную систему, с которой ты никогда не справишься.

– Поздравляю, – цедит сквозь зубы Ева.

Полчаса молчания в горячем воздухе. Пора выходить, но сдвинуться с места невозможно.

– Скажи мне, – просит Волков. – Ну скажи!

– Что?

– Скажи мне!!

– Ладно. У тебя-а-а, – задумывается Ева, – красивый член.

– Стерва.

– Я думала, тебе интересно, – пожимает Ева плечами и прячет улыбку.

…К девяти часам утра Муха решил действовать. Его дежурство заканчивалось, никому в этот день в Москве и прилежащих территориях не понадобился снайпер, никто не угнал самолет, не устроил ограбление банка с захватом заложников. И Муха отправился в Интернет. К его удивлению, народ, который должен был выстраиваться в очередь за обещанными миллионами, безмолвствовал. То ли все решили, что это хохма: не президент, не посол США, а какой-то там никому не известный директор похоронного бюро… Муха позвонил Волку. Ничего. Телефон не отвечает. Жену Волков велел не беспокоить ни при каких обстоятельствах, звонить ему было можно только на личный, сотовый, поэтому Муха после третьей неудачной попытки набрал номер диспетчера, что ему разрешено было делать только в чрезвычайных ситуациях. Это не помогло. Диспетчер, обеспокоенный отсутствием хозяина и проблемой с некоторыми счетами некоторых необязательных банков, нервничал и грубил. Муха вдруг понял, что Волков может просто прятаться, прочитав заказ на себя! Он позвонил Декану с улицы из машины и предложил совместно кое-что обмозговать.

Декан назначил встречу в парке. Муха опоздал почти на сорок минут, кляня себя безбожно. А что поделать, жена, теща и начавшая вдруг рожать собака, которой нужно было привезти ветеринара! Он позвонил, что опаздывает.

Муха только недавно начал нащупывать у себя животик, хотя не пропускал ни одного занятия в тренировочном центре. Ему было двадцать восемь. Цыганские кудри и черные насмешливые глаза, красиво очерченный рот, рост, руки, ноги, все – как напоказ. Читать Муха не любил, но телевизором гипнотизировался до полной отключки. Боевики его раздражали неправильными расстановками на местности участников активных действий, непременным участием в перестрелке грудастых женщин с распущенными по ветру волосами и обязательными взрывами всех машин, в которые хоть раз попала пуля. Новости смотрел изредка, а вот рекламные ролики, клипы и психологические драмы обожал.

В парке, остановившись у оговоренной скамейки, Муха оценил ситуацию за три секунды. Трогать у Декана пульс было бессмысленно: дырка во лбу и открытые глаза, засосавшие ровно столько неба, сколько тот успел за последний вздох. Поэтому Муха присел, огляделся, стянул перчатку и потрогал руку Декана. Рука была холодной. Муха выпрямился и присел рядом с Деканом: стреляли давно, тот, кто убил, уже ушел, если бы Муха пришел вовремя, если бы не роды собаки, он бы застал этого человека. Или… Этот человек застал бы его. Прощаясь с Деканом, подумал, что всегда считал его умнее себя, осторожней, опытней. Он смотрел на гуляющих по ту сторону пруда медлительных мамаш с колясками, на уток, плещущихся в вырубленной моржами проруби, и меньше всего его занимало, кто и зачем убил Декана.

Но к вечеру, спрятавшись в гараже в любимых запахах масел и резины, он вдруг подумал, что Декана убили, когда тот ждал его. Никогда не отличавшийся решительностью в семейных спорах, Муха собрал свою семью и приказным тоном велел собирать вещи. У него дела, при которых присутствие в городе семьи может повлиять только отрицательно. Пару недель, не больше, потом все образуется, и он обещает большой-большой сюрприз.

Сюрпризом не купились даже дети: в том городке, где жила его тетка, не было бассейна, ледового катка и «Макдоналдса». Кричала теща, кричала жена, ощенившаяся благополучно собака ходила кругами, пачкая пол красной сукровицей, на кухне сбежало молоко, громко орал телевизор. Муха взял пепельницу и запустил в экран. В постепенно расходящемся по комнате чаду его онемевшая семья проступила неподвижными фигурами из детской игры «море волнуется раз…». Муха поинтересовался, что имела в виду теща, когда говорила о множестве вещей? Что это за множество такое? – Он снял со стены казацкую саблю. Оказалось, что и вещей-то собирать всего ничего. И даже собаку с пиявкообразными тушками просохших щенков загрузили в корзину, и всем хватило места.

Через сутки Муха понял, что на него идет охота.

Где-то к одиннадцати утра по молчаливому уговору решено было прекратить трехминутные сеансы проверки боевых качеств и реакции и увеличить время отдыха. Собственно, ни качеств этих, ни реакции уже не было в помине. К четырем часам дня два голых тела, раскинувшие в полубессознательном состоянии руки и ноги в стороны, казались живыми крестами на темной поверхности матов, именно такими их и вбирали в себя глазки видеокамер под высоким потолком.

– Я умираю, но не могу остановиться, – прошептал потрескавшимися губами Волков. – Делай со мной что хочешь. Добей меня, майор Курганова.

– Мне пора, – сползает с мата Ева.

Волков чуть шевелится, ему даже кажется, что он встал и забрал женщину себе, влепил в свое тело, но потом он видит, как Ева одевается, сидя на полу. Потом он вдруг замерз и обнаружил сумеречный свет в высоких окнах, подумал, что к вечеру обязательно надо появиться дома или хотя бы позвонить, но решил подремать еще полчасика. А это не были вечерние сумерки, это были сумерки начинавшегося дня: мартовский рассвет.

Ева спустилась по ступенькам в холл, подошла к стойке, посмотрела грустно на охранника. Охранник отвел глаза. Он видел, как женщина хлопает себя по карманам, он подумал, что она ищет сигареты или запиликавший телефон, и страшно удивился, когда обнаружил дуло, направленное точно в карточку с именем на его груди.

– Кассеты, – сказала Ева, сдерживая зевок.

Охранник медленным движением вытащил три кассеты из трех магнитофонов.

Ева покачала головой.

– Все, – сказала она, легко запрыгнула на стойку и села, болтая ногами.

Охранник выложил десятка полтора кассет. Она задумчиво потерла себе висок дулом и приказала открыть сумку. Сумка охранника стояла под стойкой. Наклонившись, он потной ладонью потрогал кобуру, но передумал, потому что дуло теперь неприятно упиралось ему в шею.

Две кассеты лежали на самом дне, под вещами. Женщина забрала все, загрузив в его же полиэтиленовый пакет.

– А переписать можно? – спросил он. – Я же никому и никогда, клянусь, в личное пользование! Ну что тебе, жалко?!

– Хватит с меня фотографий в «Плейбое», – помахала женщина рукой у вертушки дверей.

Она добралась на такси к дому Волкова. Осмотрела свою машину и поехала в квартиру Далилы. Проспала пятнадцать часов, забыв телефон и пейджер в машине, а когда пришла в себя, обнаружила, что правое плечо опухло, верхняя губа раздулась, воспалилась ахилла на левой ноге, голова кружилась, легкая тошнота намекала на сотрясение мозга. Кое-как дохромала до машины, по телефону выбрала ближайший медицинский центр, пересчитала деньги: все нормально, можно не заезжать домой.

Хирург, хрустя пальцами, обещал секунду боли, вопросов не задавал, плечо выправил профессионально. А вот на обследовании ей пришлось отвечать на вопросы. Доктор и медсестра застыли в неподвижности минуты на две, когда Ева разделась.

– Жертвам насилия, – выдавил наконец из себя доктор, – предлагается психологическая помощь и анонимность анализов.

– Да все нормально, – сказала Ева. – Но анализы я, пожалуй, сдам. И рентген, если можно, назначьте. Ребра слева побаливают.