Изумрудные зубки

Я через окно вылезла и пошла к туалету. Смотрю, а там вертушка, которая дверь снаружи закрывает, повернулась и заперла кого-то. Я ее повернула и дверь на себя дернула. А ее изнутри кто-то удерживает! Вот, думаю, что за черт там засел? Разозлилась, ка-ак дерну изо всех сил! Но дверь уже не держал никто. Я на грядку с морковкой улетела, на землю плюхнулась и сижу там с задранной юбкой. А на пороге уборной стоит черноволосый парень и улыбается.

– Вот мы и квиты, – говорит, – а то мне как-то несподручно одному дураком выглядеть. Уж не знаю, что за конструкция такая у этих удобств, что двери сами закрываются!

Я сижу на грядке, смотрю на него и чувствую, что разозлиться конкретно на этого парня совсем не могу! Таким он мне показался... героем моего романа. Я даже юбку одернуть забыла. Он руку мне протянул. Я думала, подняться мне хочет помочь и тоже ему руку подала, а он поцеловал ее и говорит:

– Глеб. Глеб Афанасьев. А вас, барышня-крестьянка, как зовут?

Мне бы, девочки, еще тогда задуматься, когда он мне руку поцеловал, вместо того, чтобы поднять! Но мозг уже отключился. Я встала сама и представилась:

– Таня.

– Так зовут мою бабушку, так зовут мою маму, и я совершенно уверен, что так будут звать и мою жену. Хотите быть моей третьей Таней? Выйдете за меня замуж?

Я, девочки, чуть в морковку опять не упала. Я решила – это судьба, и сказала:

– Да.

Именно о такой любви я и мечтала, девочки, – чтобы с первого взгляда, чтобы одна на всю жизнь! Это потом я узнала, что он сын приятельницы моей мамы, что они сговорились нас познакомить и поженить, что Глеб был в курсе их планов. А тогда... тогда я решила, что всякое в жизни бывает, что любовь свою и в сортире можно найти.

– И где теперь эта любовь? – вздохнула Сычева.

– Любовь на месте! – твердо сказала Таня. – Держит в тисках мое сердце. Вот только объект подзатерялся, но мы найдем его, правда, Танюха? Найдем! Ведь живой он, чует мое сердце, живой! Не может с ним ничего плохого случиться...

– Ну да, такая дрянь, как наш Глеб в воде не утонет, в огне не сгорит. Я вот думаю соседей ваших по подъезду хорошенечко опросить. То, что они не расскажут милиции, они вполне могут выболтать мне. А еще Попелыхин этот в лепешку теперь расшибется, но диск наш распаролит! Мне кажется, что разгадка исчезновения Глеба лежит где-то рядом, совсем на поверхности, достаточно сделать один только верный шаг!

– Тань!

– Что?

– Можно я тебя спрошу?

– Спроси, чего уж! Какие теперь между нами тайны? Спим в одной кровати, слезами одну подушку мочим. Спроси!

– Что ты думаешь о... Флеке?

Сычева тихонько засмеялась.

– Танька, если честно, то я о нем не думаю. Мы классно повеселились, а думать о нем будешь ты, если оно тебе надо. Эй, вешалка, ты чего там затихла? Теперь твоя очередь рассказывать, как ты познакомилась с Глебом!

Татьяна задышала поглубже, притворяясь, что спит.

Никогда, ни за что на свете она не расскажет, как познакомилась с Глебом. Слишком неоригинальна ее история, слишком многим Глеб говорил слова, которые она считала только «своими».

– Спит, – шепотом сказала Таня.

– Дрыхнет, – подтвердила Сычева. – Ну и нервы у этих провинциалок! Ладно мы разговорами ей не мешаем, но комары, комары-то жужжат как сволочи!! И кусаются! – Она звонко хлопнула себя по плечу, потом по щеке. – Нет, завтра же куплю пылесос.

В общем, она оказалась дурой.

Опрос соседей в Афанасьевском доме ничего не дал. Перед Сычевой или закрывали двери, зло буркнув «достали», или, сделав стеклянные глаза повторяли: «Не, ничего не видели, ничего не знаем».

Бедные менты. Как они работают с таким крайне несознательным населением? Все очень боятся стать «свидетелем». Каждый в отдельности и все вместе жители этого дома показались Сычевой вязкой, аморфной массой, никак не желающей участвовать в процессе, называемом «расследование».

Она села на лавочку перед домом и закурила.

Деликатное осеннее солнце слегка припекло ей затылок. Мозги и так кипели от никчемных мыслей, а тут еще это чертово солнце вздумало греть ей голову. В раздражении Сычева стащила с себя пиджак и укрылась им с головой. Вид получился дурацкий, но ее это не волновало.

Она затянулась поглубже и подумала: как, чем дальше жить, если Глеб не вернется?!.

Афанасьева поломается-поломается, да в конце концов замутит роман со своим феем Флеком.

Вешалка еще так молода, что эта первая большая любовь выветрится из ее головы как легкий хмель от бокала шампанского.

А она?.. Как-то так получилось, что Глеб и работа заняли все место в ее жизни и в ее душе. Мать на старости лет повстречала вдруг большую любовь и укатила в Америку, продав квартиру и забрав все деньги с собой, у отца уже двадцать лет, как другая семья, старшая сестра... они с ней совершенно разные люди и им практически не о чем разговаривать. Только Глеб понимал ее, только с ним она могла быть сама собой.

Если его не будет, то и в сердце, и в жизни появится черная брешь, которую нечем будет заполнить.

Дрянные соседи. Мелкие, дурные людишки. Наверняка кто-то из них что-то видел, или что-нибудь слышал. Ведь нельзя бесшумно ударить человека и уволочь его из подъезда в машину!

Сычева закурила новую сигарету.

И тут появился он.

Возник, словно из-под земли. Соткался из воздуха.

Бедный мент. Оперуполномоченный старший лейтенант Карантаев. Черные джинсы, черная футболка, кожаная черная куртка – все рыночного происхождения.

– Здрасьте, – дурашливо раскланялся Карантаев, шаркнув ножкой в не очень чистом ботинке. – А что, щас так носят? – кивнул он на сооружение на Сычевской голове, немедленно стянул с себя куртку и тоже нацепил ее на голову. А потом присел рядом с ней на скамейку и, поймав ритм раскачивания ее ноги, тоже начал «черта качать».

И тоже закурил сигарету. «Два придурка» – поставила диагноз Сычева, представив, как они смотрятся со стороны.

– Чегой это вы тут делаете? – поинтересовался старший лейтенант, пуская дым через нос и косясь чуть ниже Сычевской шеи.

– А вы чего? – фыркнула Сычева, сняла пиджак с головы и надела его самым традиционным способом, запахнув на груди поглубже.

– Я мимо шел.

– Ну и я шла.

– Вы не шли. Вы сидели, курили, хмурились и делали умную ро... умное лицо под своим пиджаком. – Он тоже снял с головы куртку и накинул ее на плечи.

– Ну и ты не шел! – зло сказала Сычева, переходя на «ты». – Ты тут что-то ... вынюхивал.

Карантаев захохотал.

– Сдается мне и ты тут что-то вынюхивала!

Злиться кроме соседей еще и на лейтенанта у Сычевой не было сил.

– Нет ничего отвратительнее зажравшегося, равнодушного обывателя, отгородившегося от мира железной дверью своей квартиры, – высказала Сычева свои впечатления от общения с жильцами дома.

Он понял, о чем она говорит. Но ответ лейтенанта не выдерживал никакой критики. В ответе оперуполномоченного напрочь отсутствовала гражданская позиция:

– Их можно понять, – сказал он. – Кому охота быть свидетелем, обивать пороги судов и дознавательных органов, подписывать протоколы, участвовать в очных ставках? За это деньги не платят, а личного времени убивается масса. Будь у меня семья, свой маленький, тихий мирок, я, пожалуй, тоже поставил бы железную дверь, навесил замков, и на вопросы кого бы то ни было, отвечал: «Знать ничего не знаю!»

Сычева уставилась на него во все глаза.

– А если пропадет член этой самой твоей семьи? Пропадет прямо из подъезда, оставив на стене и ступеньках пятна теплой, еще свежей крови?! – Конец фразы она проорала, поймав на себе чей-то взгляд из-за занавески в окне первого этажа.

– Вот для этого и существуют такие сильные, смелые, профессиональные парни как я! – сказал Карантаев. – Кстати, именно тебя я и разыскивал. Но твой телефон не отвечает, а по адресу мне никто не открыл дверь. Ты же не хочешь, чтобы я вызвал тебя на допрос повесткой? Давай поболтаем где-нибудь тет на тет. Я на машине!