Харбинский экспресс-2. Интервенция

Но коврик никуда не полетел. Развернулся – и остался лежать на полу. Зато словно из ниоткуда на нем появился маленький мальчик, лет восьми. Чудной: совсем голый, только тряпка повязана поперек бедер. И вся кожа покрыта синим узором татуировок.

По всему, цирковой номер назывался иначе – Мальчик-с-пальчик.

Павел Романович, будто завороженный, смотрел на диковинного ребенка. Тот, с удивительной даже для столь невеликого существа гуттаперчивостью, проворно вскочил на ноги и отвесил глубокий поясной поклон. Впрочем, нет – нагнулся что-то поднять с пола. Да, точно: в руках у малыша показалась тросточка – нечто вроде тростниковой свирели. Он повернулся к полицейскому и поднес ее к губам, точно хотел сыграть для него. Глубоко вдохнул, откинул назад голову…

– Стой… – проговорил Павел Романович.

Странный ребенок быстро повернулся и метнул на Дохтурова угольный взгляд. Такая жгучая ненависть высветилась в этих чернильных зрачках, что Павел Романович вздрогнул.

А потом… понял!

– Стой!! – завопил он.

Склонившийся над подстреленным незнакомцем Грач выпрямился. Но повернуться он не успел. Прогремел гром, а из спины полицейского вдруг кинулось пламя.

И тотчас татуированный ребенок выкинул фортель: прыгнул назад и со всей силы стукнул «Лизавету» затылком. Да так, что чуть с ног не сшиб. Барышня, правда, устояла, а сам он упал и больше не шевелился. Из разжатых пальцев выпала тросточка и покатилась к двери.

«Кто стрелял? Ребенок? Но откуда у него револьвер?» Мысли эти пронеслись мгновенно, однако и ответ не заставил себя ждать: вопреки ожиданию, чиновник для поручений Грач не упал, а вполне живо кинулся в сторону, на ходу сбрасывая дымящийся на спине сюртук.

– Доктор, не подходите! – крикнул он, уловив движение Павла Романовича.

Но Дохтуров его не слушал. Он первым наклонился к ребенку… и замер.

Никакой это был не мальчик.

Взрослый человек, только очень маленький. То есть, если смотреть на лицо, еще можно спутать, а вот тело… тут уж никаких сомнений. Африканский пигмей? Нет, не то. Пигмеи уродливы, а этот, пожалуй, даже красив.

Маленький человек лежал неподвижно, глядя в потолок из-под опущенных век. Лежал слишком свободно и неподвижно, чтобы его опасаться. Да и смертоносная тросточка была далеко. Но что с ним?

Павел Романович присмотрелся и увидел под левым соском аккуратную круглую дырку. Откуда?!

– Ага, вы тоже догадались, – сказал Грач, опускаясь рядом на колено. Он бестрепетной рукой перевернул маленького человека – спина у того была целой и чистой, если не считать синих узоров.

– Пуля внутри, – прошептал Павел Романович. – Вот почему его так отбросило.

– Угу… – Грач взял с пола укатившуюся трубку, легонько потряс. Из нее на пол слетела деревянная иголка. Темный кончик отсвечивал масляным блеском.

– Осторожно! Там яд!

– Знаю. – Грач вытащил из кармана платок, опасливо подобрал с пола колючку, бережно замотал в ткань. – Видали, каков трюкач? – спросил он. – Это ж надо: отравой плеваться! Русский человек такой низости не измыслит. Одно слово – Азия!

Грач выпрямился, спрятал платок в карман. Поднял сюртук, посмотрел с сожалением на рваную дыру на спине и отбросил в сторону.

– Скажите, доктор, как вы догадались? – спросил он. – Насчет ядовитой колючки?

– А вы?

– У меня некоторый опыт имеется. Через этакую вот дрянь давеча мой коллега погиб. И один стражник тоже – упокой Господь его душу. А потому выходит – штукенция мне знакомая. Вам, стало быть, тоже?

– Воочию – нет. Но слышать приходилось. Духовая трубка – вещь довольно известная. Правда, лишь среди диких племен. А этот…

– Думаете, он – тоже дикий? – Грач с сомнением покачал головой.

– Нет. Это цивилизованный человек. Взгляните на пальцы ног – большой палец прижат к остальным.

– Насчет пальцев не знаю, – отозвался Грач, – а про все остальное лучше спросить хозяйку.

Он тяжело шагнул к «Лизавете Алексеевне» и протянул руку:

– Ну-ка, сними! Будет уже таиться!

Та, вжавшись в угол, покачала головой, но Грач одним движением сорвал с нее шляпку с вуалью.

– О! – вырвалось у Дохтурова.

– Что, знакомая? – живо спросил Грач.

– Пожалуй, что так…

Павел Романович узнал ее сразу: это была Софи́, исполнительница чувствительных романсов в заведении у мадам Дорис. Правда, сообщать об этом чиновнику для поручений было совершенно необязательно.

– Где видели? – вцепился тот.

– Может быть, видел. А может, и нет, – с расстановкой ответил Павел Романович. – И не ведите себя, будто я у вас на службе.

На это Грач только хмыкнул.

– Ладно, неважно. – Он завертел головой, глаза забегали вокруг по стенам. Вообще, с каждой секундой Грач приходил во все большее возбуждение.

– И что это за монструозные личности? – спросил чиновник для поручений у «Лизоньки», показывая рукой на убитых.

– Я… яб… японцы…

– Ах, японский бог! Вот оно что! – Грач стукнул себя по лбу. – Ну, тогда понятно…

Он замолчал, словно боялся сказать лишнее. Это, наверное, было хорошим признаком. Но Павел Романович уже имел возможность убедиться, как быстро и непредсказуемо действует сей господин.

Грач подошел к первому покойнику, наклонился, небрежно отбросил с мертвого лица волосы:

– А вот и пропавший служитель гостиницы, – сказал он. – Господин Синг Ли Мин. Вы знаете, доктор, мы просто с ног сбились, разыскивая беглого китайца. А он, оказывается, никакой не китаец. Вы, часом, японского языка не знаете? Очень уж любопытно, что он сказал напоследок.

– Он сказал: «Поздравляю вас»… – выдохнула Софи́.

– Даже так? – Грач пожал плечами. Посмотрел на второго покойника (видимо, тоже на предмет опознания) – но подходить не стал, только рукой махнул.

– Бог с ним, успеется, – сказал Грач. – А нет, так тоже не страшно.

Он с хищной улыбкой посмотрел на «Лизоньку»:

– Ну что, прелесть моя, может, укажешь, где твои сотоварищи сокровище свое укрыли? Ты, верно, у них в доверии находилась, коли так навострилась болтать. Давно с ними живешь?

– К-какое сокровище?.. – пролепетала Софи́.

– Э-э, брось, – Грач нахмурился. – Я ведь все равно найду. Но тебе, если поможешь, послабление выйдет. Или даже вообще отпущу. Как, бабонька, желаешь, чтоб я тебя отпустил?

– Да!

– Ну так помоги. Ты мне поможешь, я – тебе. По справедливости. Согласна? Чего молчишь? Бояться-то тебе все одно теперь нечего…

Грач закрутил шеей, дернул за воротник.

– Фу, черт, – сказал он, – жарища у тебя какая! Воздуху совсем нет…

Он глубоко и трудно вздохнул. Пот лился с него градом.

– Говори, где мандрагору укрыли! Не то я тебя… – Чиновник рванул на себе сорочку, так что полетели пуговицы. – Надо ж, какая жара! Печь, что ли, стопили? Эй, дай-ка воды! Где у тебя вода?

Павел Романович заметил, как сильно побледнел Грач. Взгляд у чиновника для поручений стал нехороший, мутный.

Не дожидаясь ответа, Грач вдруг нетвердо двинулся прочь. Он вышел из кабинета, прошел две смежные комнаты и стал спускаться по лестнице. Дохтуров посмотрел ему вслед. Потом повернулся к Софи́:

– Здесь есть телефон?

Та покачала головой:

– Нет. А о какой он маноре… мангоре спрашивал?

– Ни о какой. Забудь.

– Да как же я забуду?! Он ведь полицейский, верно? Он ведь меня под суд!.. А я ничего! Что ж мне теперь будет-то?..

– Ничего не будет, – сказал Павел Романович. – Только ты должна меня слушаться.

– Я все сделаю, – быстро проговорила Софи́,– все-все, что только ни пожелаете.

Это прозвучало двусмысленно, но сейчас было не до намеков. Все повторяется, подумал Павел Романович. Совсем недавно (а кажется – целая вечность прошла) он вот так же взаперти сидел на втором этаже, а на первом ротмистр решал его судьбу. Теперь ротмистра не было, но, как известно, хрен редьки не слаще. И все же имелся шанс – если только придумать, как обойти главное препятствие в лице чиновника для поручений Грача.