Граф Никита Панин

Так Анна Иоанновна называла молодого голштинского герцога, внука Петра I. Его Анна Леопольдовна боялась больше, чем Елизавету.

Старый интриган и искушенный царедворец Остерман рассказывал ей о странном поведении Лестока, зачастившего к Шетарди, но она прервала его, с гордостью показывая ленточки, собственноручно пришитые ею к костюмчику маленького императора. Впрочем, царица в глубокой тайне готовила событие, которое должно было положить конец честолюбивым надеждам всех претендентов на русский престол, — 9 декабря она хотела короноваться и отныне называться императрицей. Анна Леопольдовна уже поручила Бестужеву составить манифест по этому случаю.

Куртаг был как куртаг — много танцевали, много ели, много играли в карты. Елизавета скучала за картами — у нее, как всегда, не было денег, а проигрыш был неминуем, и она не знала, как оборвать это докучное занятие.

Внезапно Анна Леопольдовна встала сама и поманила Елизавету в уединенную гостиную.

Они уселись на шелковом канапе, и правительница со вздохом прочла Елизавете письмо Линара — он точно, по числам и часам описывал встречи Лестока и Шетарди.

У Елизаветы были свои шпионы во дворце — фрейлина правительницы и лакей герцога Антона–Ульриха — они внимательно прочитывали все письма, приходившие во дворец. И Елизавета знала обо всем. Но переписка Линара с правительницей велась строго секретно не столько от слуг и челяди, сколько от мужа, Антона–Ульриха, и поэтому Елизавета была ошеломлена.

— Боже мой, — горячо принялась она убеждать Анну Леопольдовну, — да пусть скажут Шетарди, чтобы не переступал моего порога, да пусть арестуют Лестока, ах, какой он бесцеремонный наглец, пусть с ним поступят, как он того заслуживает!

Она так горячо предавала своего друга и сообщника, что бросилась на колени перед правительницей:

— Пусть увидит Бог, что я никогда и не думала ни о чем подобном!

Цесаревна так сердечно уверяла Анну Леопольдовну, так искренне залилась слезами, что та не выдержала. При виде чужих слез правительница легко плакала. Она обняла Елизавету, но предупредила ее:

— Я не слушаю советов, а мне все говорят, чтобы я отправила вас в монастырь. Надеюсь, вы не станете злоупотреблять моим доверием.

Елизавета клятвенно заверила Анну Леопольдовну в своей невиновности и так же горячо обещала никогда и ничего не предпринимать против нее…

Рано утром Лесток прибежал к Шетарди и все ему рассказал. Но Шетарди уже вручил свои верительные грамоты Анне Леопольдовне, он находился под дипломатической защитой и не заинтересовался сообщением Лестока.

Елизавета предала Лестока, она согласилась, что его нужно арестовать, и хирург знал, что под кнутом и на дыбе расскажет все о заговоре. Он должен был спасти себя, а спасти себя — значило убедить Елизавету действовать.

У него уже давно лежал рисунок — в часы досуга Лесток занимался рисованием. На одной стороне листа изображена была Елизавета в короне и императорской мантии, сидящая на золоченом троне, а рядом она же — на коленях в монашеском одеянии. Он быстро схватил рисунок, набросал внизу: «Выбирайте» — и ринулся к ней.

Она сидела у окна и грызла ногти. Дай Бог, чтобы все еще ограничилось монашеской рясой. А не то — топор, плаха или ссылка в холодную Сибирь.

Она рассматривала рисунок, а Лесток все повторял ей:

— Я чувствую, что все скажу под кнутом!

В комнате появились несколько солдат из бли�